Прощай, ragazza carina

 

– Нет, в выставочном зале нельзя, – категорично ответила администратор: костлявая дама с высоким начёсом и зловещей бородавкой под левым глазом. – Тысячи граждан стремятся приобщиться к шедеврам мировой живописи, и если все ученики художественных училищ рассядутся там со своими мольбертами, к картинам будет не подойти. Скажите спасибо, девушка, что вам вообще позволили тут рисовать.

– Спасибо, – испугано прошептала Катя, осторожно отступая спиной к выходу из кабинета и прижимая к груди заветный листок с разрешением. – Я поняла: только в соседних залах, и садиться так, чтобы не мешать посетителям.

– И выполнять все требования персонала, – прокричала вслед администратор.  Видно было – ей есть ещё что добавить, что не зря она тут поставлена, и будь её воля, она бы вообще запретила всяким, не имеющим соответствующей степени, звания и специального разрешения из органов, не то что копировать, а даже рассматривать без охраны картины великих мастеров. Но дверь за просительницей уже закрылась.

 

***

Интеллигентные питерские старушки, по двое охранявшие залы музея, оказались не в пример любезнее. Они выдали Кате складной стульчик с инвентарным номерком на ножке, старались подкормить худенькую студентку принесёнными из дома скудными бутербродами с варёной колбасой и наперебой, тихим восторженным шёпотом развлекали и отвлекали её от работы. Старушки были милые, безобидные, но жутко назойливые в своей навязчивой доброжелательности, и к середине дня Катя уже изрядно озверела. Посетителей в зале, в котором она пристроилась со своим альбомом, было немного. Зал располагался в стороне от основной анфилады, по которой, шаркая мокрыми подошвами по наборному паркету, чихая и бубня, тёк непрерывный поток желающих приобщиться к высокому – долгожданной выставке итальянского искусства начала семнадцатого века, неведомыми путями привезённой всемогущим Пиотровским. Катя работала, стараясь не отвлекаться, пытаясь сосредоточиться и поймать ту неуловимую, ту уверенную и твёрдую, но одновременно лёгкую, летящую линию, что, в её понимании, отделяла хороший рисунок от великого. Старалась, мучилась, стирала, рисовала снова и снова… и не получалось. Что-то постоянно ускользало. В какой-то момент, который она никак не могла уловить, рука не слушалась глаза и уводила не туда.

Стульчик оказался неудобным. Затекла и болела спина, хотелось пить.

За окнами музея сгущался кисельный питерский вечер. Старушки, устало суетясь, надтреснутыми голосами напоминали запоздалым посетителям, что музей закрывается. Катя, совершенно отчаявшись и расстроившись, готовая заплакать от усталости и недовольства собой, второпях набрасывала последний на сегодня эскиз. Снова не получалось, снова ускользало что-то важное, и вот, когда она уже была готова швырнуть карандаш и в голос разреветься, крупная мужская рука, протянувшаяся из-за Катиной спины, властно накрыла её тонкую кисть с зажатым в ней карандашом, и провела ту самую, твёрдую, единственно верную линию.

От неожиданности Катя уронила альбом с колен.

Человек шагнул вперёд, подхватил его у самого пола, обернулся и протянул девушке.

– Держите, ragazza carina1.

В хрипловатом, словно простуженном голосе слышался едва заметный акцент.

Катя подняла глаза на незнакомца. Где-то она его уже видела. Определённо видела. Молодой, круглое лицо, вьющиеся тёмные волосы, широкий туфлеобразный нос. Пухлые чувственные губы искривлены болезненной гримасой. Карие глаза под большими веками, как влажные жемчужины в створках раковин. Смуглая, землистого оттенка кожа, желтоватые белки.

– Б-б-благодарю, – проблеяла Катя. За три года жизни в Питере она так и не научилась раскованно общаться с чужими. – И за рисунок спасибо. Вы художник?

– О, да! Я художник, – с упором на последнее слово ответил незнакомец. – Но мне пора, ragazza carina. Ещё увидимся.

Он цепко глянул на Катю глазами-маслинами, будто содрал с души, как со свежей ссадины, защитную корку, повернулся и исчез в проходе между залами.

Уже позже, надевая в гардеробе коротенькое, не по погоде пальтишко, Катя вдруг подумала, что молодой человек неспроста ошивался в зале, и что-то ему от неё надо.

– Маньяк, – встревожилась Катя.

Осторожно приоткрыла дверь. Вокруг было пусто. То и дело оглядываясь, Катя рванула под нудный петербургский дождик. К Катиному облегчению, странный незнакомец её не преследовал.

 

***

Но зато он был первым, кого Катя увидела, вернувшись утром в музейный зал. Прохаживался вдоль стен, разглядывал с брезгливым видом картины, размахивал руками, бурчал себе под нос что-то неразборчивое, напоминая крупного своенравного карапуза, недовольного предложенным ему мороженым.

– Buongiorno, signorina2 Katerina! – при утреннем свете болезненная желтоватая бледность незнакомца бросалась в глаза особенно сильно.

– Откуда вы знаете моё имя? – испугалась Катя.

Незнакомец молча кивнул на бейджик, приколотый к Катиной блузке, обезоруживающе улыбнулся и сразу стал вовсе даже не опасным, а очень милым и необычным со своим акцентом, большими глазами и густыми непослушными кудрями, спадающими на лоб.

– Разрешите посмотреть, как вы рисуете? – незнакомец был сама вежливость. Кате вовсе не хотелось, чтобы кто-то наблюдал за её старательной, но зачастую наполненной беспомощными попытками, работой. Но и отказать такому милому человеку было трудно.

Стоя за Катиной спиной, незнакомец внимательно следил за тем, как она открывает альбом, берет остро заточенный твёрдый карандаш, начинает штриховать тени.

– Где же я его видела? Ну, где? – думала Катя, нанося графитовую решётку на лист. Большие раковины век, тёмные, будто обугленные губы, нездоровая бледная кожа щёк тяжело больного человека.

– Здесь надо темнее, – смуглый палец упёрся в скулу человека на рисунке. – Хорошо бы углем, но у вас, конечно, нету.

Незнакомец почти вырвал у Кати карандаш, ставший удивительно хрупким в его смуглой ручище, и сам принялся за рисунок. При этом он повернулся к Кате вполоборота. И тогда она, наконец, вспомнила.

Вакх в белой тунике с лавровым венком на непокорных кудрях, сжимающий в руке гроздь винограда. Кисти великого скандального Итальянца, жившего более четырёхсот лет назад. Жемчужина выставки, которая проходит сейчас в соседнем зале.

Ещё не веря себе, Катя вскочила, чуть не опрокинув складной стульчик, и рванулась по проходу. Протолкалась сквозь бурлящую толпу и чуть не влетела носом в покрытое тончайшей паутиной кракелюров полотно. Нет, она не ошиблась. Больной Вакх, в котором художник изобразил себя, страдающего от малярии, и кареглазый незнакомец в зале были одно лицо. Копия. Однояйцовые близнецы. Только один завернут в обнажающее руки белое полотно, а другой – в шерстяном пуловере поверх синей рубашки. Как такое может быть?

Катя открыла было рот и отправилась выяснять правду у незнакомца, но он уже был рядом, сильно сдавил руку чуть выше локтя.

– Тс-с-с. Тихо, Катя. Пойдём в музейное кафе, поговорим.

 

***

В только что открывшемся кафе народа было немного. Катя попросила чашку чёрного кофе и миндальное пирожное. Её спутник не взял ничего. Зашагал, не оглядываясь, к столику в дальнем углу. Кате ничего не оставалось, как последовать за ним.

Положив подбородок на сплетённые пальцы, незнакомец молча смотрел как Катя дрожащими руками, позвякивая ложечкой о края чашки, размешивает сахар. Девушка не выдержала первой, спросила требовательно:

– Ну, рассказывайте же! Откуда такое сходство? Вы –  пра-пра-правнук великого мастера?

Тот снисходительно улыбнулся.

– О чем вы говорите, carina? Я – он и есть.

Катя подавилась кофе и закашлялась. Пузырясь, потекла по подбородку коричневая слюна.

– В каком смысле? Мастер умер четыреста лет назад! Только не говорите, что вы его новое кармическое воплощение! Все равно не поверю!

– Ох, какая боевая signorina! Вы мне определённо нравитесь! Нет, я не воплощение, ещё чего не хватало. Я – fantasma. Призрак умершего человека.

– Но призраков не бывает! – Катя хлопнула ладонью по столу. – Вы все врёте. Я ухожу!

Она резко встала, готовая немедленно уйти от этого странного и явно ненормального человека.

– Сядь! – рявкнул незнакомец.

Катя неизвестно почему послушалась, присела на край сиденья.

– Смотри!

Художник накрыл рукой Катину чашку, и замершая девушка увидела, как сквозь ладонь просвечивают белые фарфоровые стенки и чёрная лужица кофе посредине.

– А как…

– Смотри ещё, – оборвал её незнакомец. Потянулся к плечу девушки. Смуглые пальцы, не встретив преграды, вошли в ничего не почувствовавшую Катину плоть.

– А почему…

– Прекрати блеять и слушай, –  рассердился тот.

И Катя стала слушать.

Если верить полупрозрачному духу, все было очень просто. До невозможности. Если талантливому живописцу удавалось, вложив в работу всего себя, весь свой талант, проникнуть во внутреннюю сущность модели и отразить её на портрете – после смерти душа натурщика навечно растворялась среди красок полотна, уже неотделимая от него. Призрак не был привязан к холсту, но чем ближе он находился к картине или рисунку, тем материальнее был. А чем дальше он удалялся от холста, тем слабее становилась его вещественность, пока у духа не оставалось никакой телесной оболочки. Существовать без тела, не имея возможности прикоснуться, вдохнуть аромат, услышать, было мучительно, поэтому призраки старались как можно больше времени проводить рядом с картиной. За четыреста лет Художник смертельно устал от такой нежизни. И потому у него есть просьба.

– Какая? – прошептала поражённая услышанным Катя.

– Ты должна нарисовать мой портрет. Но только лучше, чем нарисовал я. Тогда моя душа переместиться на новый холст. И ты его сожжёшь. Пропадёт картина – наконец, успокоюсь и я. Сама понимаешь, сжечь картину Великого Мастера, находящуюся в музее, практически невозможно, а холст никому не известной студентки – никаких проблем.

– Но я не смогу нарисовать лучше, чем вы!  Даже и близко не смогу! О чем вы говорите?!

– Я буду тебя учить. Подумай, к тому моменту, когда у тебя получится что-то путное, твоё мастерство возрастёт неимоверно. Ты и сейчас талантливая carina, а уж потом… – и, видя колебания и неуверенность девушки, взмолился. – Соглашайся, Катя, пожалуйста!

В глазах призрака заблестели слезы. Он стер их смуглой рукой и улыбнулся так просительно и несчастно, что Катя чуть сама не расплакалась. И только молча кивнула головой.

Призрак сразу повеселел. В голосе появились властные нотки.

– Завтра вечером приноси холст и краски. Перед закрытием спрячешься в кладовке, которую я тебе покажу, и начнём.

– Но…

– Никаких «но». Не бойся. Ты станешь лучшей, Катя. Если не будешь сомневаться и оглядываться назад. Только так! – в голосе Художника звучалa непоколебимая уверенность азартного игрока.

Вокруг Мастера витал дух таинственности, куража, опасности. Надо было немедленно поворачиваться и уходить. Но Катя не ушла. Напору Художника просто невозможно было противиться. А еще это был шанс чему-то научиться, и Катя не хотела его упускать.

 

***

Город ещё не спал, ещё тяжело ворочался с боку на бок, всхрапывал в полудрёме гудками буксиров в порту и рёвом тяжёлых грузовиков на объездной, ещё урчало где-то в подбрюшье ночное бурление Невского и потаённое веселье на Васькином, но всё это там, там вдали. А здесь – глухая, неподвижная тишина. Дворец спал, отделившись от правобережной суеты широкой лентой Невы и отгородившись от остального, подвластного ему города, брусчатым котлованом площади и дугой Главного штаба. Спал… или делал вид, что спит.

Тонкая фанерная дверь в подсобку, где среди вёдер и швабр, притаясь, едва дыша и стараясь не чихнуть, скорчившись в темноте, сидела перепуганная Катя, не закрывалась изнутри. Шагов подошедшего слышно не было, и когда дверь беззвучно начала открываться, Катю сковал ужас. Если бы не это онемение, когда, как во сне, пытаешься убежать, а ватные ноги не отрываются от земли, когда хочется крикнуть и лишь хрип вырывается из пересохшего горла, она, может быть, и завопила бы, завизжала на весь замерший в хрупкой тишине музей.

– Катя, не бойся – это я, – свистящий шёпот больно хлестнул по нервам, но и принёс долгожданное облегчение. – Извини, немного задержался. В тронном зале работали реставраторы, и никак было мимо них не проскочить. Все, наконец, разошлись. Пойдём. Я покажу тебе ночной музей.

Рука, протянутая в приоткрытую дверь, была сильной, уверенной и ледяной.

 

***

Страшно и неуютно ночью в музее, а уж с подобным провожатым и подавно. Дрожа и кляня себя за то, что поддалась давящему обаянию и искушению поучиться у великого мастера, Катя вылезла из теперь уже казавшегося ей уютным и безопасным убежища. А может, вся его история вымысел? Может, это всё-таки маньяк, таким извращённым способом заманивающий беззащитных девушек?

Катин провожатый, не замечая её терзаний и сжав дрожащие влажные пальцы в своей огромной кисти, шёл уверенным, но бесшумным шагом, и даже через громкий стук собственного сердца она слышала, что наполнена музейная тьма не пыльной пустотой и скрипом рассыхающегося паркета, а шелестом, шёпотом, невнятной вознёй, приглушённым бормотанием. Что вдруг, чу – и разорвалась тишина лёгким дробным цокотом каблучков – это пробежала, возвращаясь на своё место, поправляя на бегу лиф, смазливая фрейлина с группового портрета, занимающего всю стену зала. Вот шевельнулся и вновь застыл, чуть поменяв напряжённую позу, уставший Геракл. А вон там хихикнула и почесала затёкшую ногу одна из мраморных граций. В любом помещении жутковато ночью в полутьме – а в музее страшней многократно. Ведь окружён незваный гость не безликими, нейтральными и бездушными вещами, а теми, в которые их создатели, заслужившие право для своих творений находится в этих стенах, вложили такое невероятное количество труда, энергии и таланта, что оживили их. Оттого в пустынных ночных залах музея человек не одинок, нет – ожившие призраки властителей и убийц подмигивают ему с портретов в тяжёлых золочёных рамах, затхлый ветерок срывается с вееров гламурных напудренных красавиц, взывают распятые с многочисленных крестов и тянут, тянут к нему искривлённые когтистые лапы чудовища с холстов, наполненных порождениями уснувшего разума.

Внезапно, провожатый резко остановился.

– Вот, смотри. Вот что на самом деле мы создаём, – произнёс он надтреснутым хриплым голосом.

Они стояли на пороге огромного бального зала. В его полумраке – не в полной тьме, а в мерцающем голубоватом свечении, исходившем от незажжённых люстр, негорящих свечей и чадящих без огня канделябров, шёл бал. Бал призраков. Пышные и едва одетые красавицы Рубенса грациозно поднимали полные босые ноги в котильоне с аскетичными Апостолами Эль-Греко, рембрандовская Саския осторожно, чтобы не нарушить причёску, ластилась в танце к затянутому в кружева и жабо Ван Дейку, а ренуаровские голубые и розовые дамы за неимением достаточного количества мужчин плясали попарно. У стен зала теснились несколько Мадонн с пухлыми младенцами на руках, которых некому было пригласить, два строгих Римских Папы в тиарах и шумная группа полуголых пьяных Фавнов и Сатиров, с которыми не рискнули танцевать даже изголодавшиеся по мужскому обществу Венеры и Данаи.

Катя была уже в полуобморочном состоянии, когда провожатый, с жадностью наблюдавший за танцем, наконец вспомнил о её существовании и, заметив её бледность, попросту побрызгал на неё вином из кувшина, выхватив его из висевшего на стене фламандского натюрморта. Катя тут же пришла в себя.

– Что вы делаете? – взвизгнула она.

– Не волнуйся, – ухмыльнулся Художник. – Оно не оставит пятен. Ведь мы всего лишь призраки.

 

***

– Нет! Не так! Неправильно!

Они занимались почти неделю, и Катя уже начала отчаиваться. Поначалу всё шло отлично: Мастер разбирал Катины ошибки, исправлял, показывал. Объяснял тонкости и приёмы игры светотеней, хитрости смешения цветов и обманчивость классической перспективы, то ли утаённые, то ли неизвестные преподавателям её училища. У Кати получалось, Мастер хвалил, и она была счастлива, всё более и более проникаясь нежностью и ослепляясь новым, ранее неиспробованным чувством. Но постепенно всё изменилось: Художник становился более хмур и раздражителен, не хвалил, молча исправлял, указывал на ошибки, мрачнел и вот сегодня его прорвало.

– Катя! Bella donna! Что ты делаешь? Я разве просил тебя копировать это? – они стояли, разложив мольберт, перед огромным портретом одного из правителей империи, изображённого в полный рост, в воронённых, тускло отблескивающих латах и с горностаевой мантией поверх. – Зачем мне эта слащавая копия? Я просил тебя нарисовать душу – ты понимаешь – душу этого человека! А ты мне копируешь сытого самодовольного кота с этой бездарной мазни! Ты его видела на балу? Нет! И знаешь почему? Потому что этот портрет – ложь! Художник не вложил в него себя, не вскрыл кистью, как скальпелем, оболочку и не выплеснул содержимое на холст. Он просто запечатлел то, что увидел на поверхности, приукрасил и нарядил. Он получил своё вознаграждение, но его портрет никогда не оживёт, потому что там, внутри никого нет, нет души, некому оживать. Понятно?

– Да, – едва слышно прошептала поникшая ученица.

Но Мастер уже разошёлся.

– Ты отлично копируешь видимость. Но кому нужна видимость? Для этого есть этот, как он у вас сейчас называется – фотоаппарат. А ты должна написать портрет человека. Понимаешь? Человека! Личности! Что ты о нём знаешь? О том, кого рисуешь? Ты должна знать!

– Ну, он это… великий, и это, ну, окно прорубил, – ещё тише прошептала совершенно расстроившаяся Катя.

– Окно? Какое к чёрту, окно? Головы он рубил, а не окна! Понимаешь? Сам, своими руками! Казнил, на кол сажал. А что он единственный из ваших царей, при котором население страны уменьшилось, вымерло – знаешь? А то, что он лично пытал своего сына – в курсе? Что ж ты его добрым дядюшкой рисуешь? Он может быть одет во что угодно, и фон может быть любым, хоть в розовых амурах, но душа, душа его дьявольская, извращённая должна проявиться на твоём портрете. А до тех пор – это парадная мазня, и такой портрет мне не нужен – он не оживёт. Да и тебя он художником не сделает. Начали заново! Бери кисть. Расслабься, теперь настройся, проникни в его душу, прочувствуй её чёрную глубину и выложи её сюда, вот на этот кусок холста. И прекрати хныкать, черт тебя подери!

 

***

Всю промозглую питерскую осень и часть рано начавшейся бесснежной зимы Катя приходила в музей почти ежедневно. Пространство между шкафом и стеной в кладовке, в которую она иногда пряталась вечером, чтобы продолжить урок в ночном музее, было завалено отброшенными Мастером в раздражении эскизами. Билетёры у входа уже знали её в лицо и не требовали предъявить давно просроченный пропуск, старушки-смотрительницы привыкли к ней и лишь переживали, что худеет «их девочка», что с лица спала, и круги тёмные под глазами всё увеличиваются. А ей и впрямь было плохо. От постоянного недосыпа и нервного напряжения Катя то замирала внезапно на полуслове, то начинала что-то бурно и невпопад говорить. У неё пропал аппетит, и даже не обращавший внимания на такие мелочи Мастер, заставлял её ходить в музейное кафе и следил, чтобы она хоть что-то съела. Впрочем, на этом его забота и заканчивалась. Он стал ещё требовательней и раздражительней. Чаще срывался и кричал на ученицу, рвал начатые рисунки и однажды даже влепил ей пощёчину. Катя молча глотала слёзы, уходя вечером из музея клялась себе, что больше сюда не вернётся, а утром, забыв обо всём, спешила обратно. Ее тянуло к Художнику, как мотылька к огню. Катя стала пропускать занятия в училище, чуть не завалила сессию, и лишь благодаря нескольким отличным работам, сделанным под наблюдением придирчивого Учителя, ей простили едва сданные прочие предметы. Она нашла в библиотеке его биографию, прочла и два дня не могла заставить себя даже выйти из квартиры. У неё поднялась температура, лихорадило. В полузабытьи, в которое она периодически впадала, ей мерещилось, что стоит открыть дверь, и этот страшный, разнузданный и безудержный монстр накинется на неё, отхлещет по щекам, сорвёт платье и вопьётся жадными полными губами, высасывая из неё остатки едва теплящейся в её невесомом прозрачном теле жизни. От этой сладостной жути Катя просыпалась в поту и долго ещё лежала, прислушиваясь к чему-то, тоскливо и требовательно ноющему внизу живота.

На третье утро температура спала, и Катя, не в силах противиться тёмному и страстному желанию и теперь уже не чужому, а её собственному, идущему изнутри жару, помчалась в музей. Теперь она понимала, кто он.

Великий дар и беспредельная гордыня, точная рука и черное сердце, волшебные мечты и дикий норов. Портовые трущобы, дворцы вельмож, тюремные камеры, церковные алтари. Гений и убийца, первопроходец и дебошир, скиталец и скандалист. Теперь она знала, как его надо писать.

 

***

Катя потеряла счёт времени. Сколько часов, сколько дней просидела она в подсобке с палитрой и кистью в затёкшей руке, впившись слезящимися глазами в знакомое до последней чёрточки, окаянное, невозможное, заслонившее весь мир лицо. И вот, наконец, последний мазок. Яростный огонь, скрывающийся за приспущенными ресницами, надменно изогнутый рот, сведённые в нетерпеливом ожидании брови. Талант, упорство, готовность идти по трупам, безумие страстей – картина не утаила ничего. Кате нечего было добавить.

– Все, – выдохнули потрескавшиеся губы. Разбрызгивая вокруг краски упала на пол палитра.

Художник вскочил, в один прыжок оказался перед портретом. Блеснули в торжествующей улыбке жёлтые, изъеденные болезнью зубы. Похожий на рычание смех заполнил крошечную кладовку, ударил в уши. Художник стиснул Катину голову в сильных ладонях, смачно поцеловал, отстранился. В руках его оказалась зажигалка. Щелчок, острое голубоватое пламя озарило на миг заострившиеся черты. Холст загорелся мгновенно, словно огонь таился внутри картины и лишь ждал момента выплеснуться наружу. Катя без сил опустилась на пол.

 

***

Болит голова. Ну, почему так болит голова? А вот тело совсем не чувствуется, словно и нет его. Словно состоишь вся из головной боли и этого запаха – этого мерзкого, тошнотворного запах гари. И ещё из бессильного ватного оцепенения, когда застыв смотришь, как горит холст, как проедаются и расплываются на нём обугленные по краям дыры, как они расширяются, разрастаются. Стоишь не в силах пошевелиться и наблюдаешь, как оплывают, стекают, причудливо меняя цвет, капли краски, как занимается потихоньку подрамник, и огонь, до того сожравший твой труд, лениво доедает остатки твоей жизни.

Огонь! Вот оно – весь безумный вчерашний вечер, закончившийся обмороком в кладовке, словно выхваченный из тьмы вспышкой яркого пламени, высветился в Катиной памяти. Она вскочила. В беспроглядной черноте нащупала выключатель. Мертвенно-белый свет залил разбросанные по полу листы, остатки обгоревшего подрамника с клочьями холста, и прикнопленный к стене большой лист бумаги с пылающей вверху надписью кармином:  Ma Bella Katya.

“Я не обманул тебя. Я просто не сказал тебе всей правды, а это, согласись, не одно и то же. Я получил то, что хотел – свободу и настоящее живое тело. Мир сильно изменился со времени моего заточения, но я уверен, что найду в нем себе и место, и развлечение. Сколько великих картин я ещё напишу! А ты получила свою плату – то, о чём мечтала – ты теперь тоже великий художник. Это честная сделка. Ну, а о том, что прилагается к этому в нагрузку, я сообщать тебе не был обязан. Мир теней не отпускает никого просто так, без замены. Теперь призраком станешь ты. Зато отныне ты будешь вечна. А это не так уж и плохо.

Прощай, великий художник. Прощай, ragazza carina.”

 

***

Ужас и неверие в происшедшее подхватили Катю, швырнули сквозь запертую дверь кладовки и погнали по ещё спящему музею. Она бежала легко и упруго, едва касаясь пола, неслась, не ощущая своего ставшим таким невесомым тела. На выходе на балюстраду второго этажа её внезапно подхватил ветер, ворвавшийся в оставленное приоткрытым нерадивым служителем окно. И понесло, понесло, закружил её сквозняком через анфиладу музейных залов. Вилась вслед ей метель из белых альбомных листов с ненавистным и таким желанным лицом. Десятки, сотни лиц, и каждое ликовало, кривлялось, вопило о своей победе. Из тёмных углов к Кате приглашающе зазывно тянулись руки бесплотных Мадонн и ухмыляющихся сатиров, напыщенных героев и венценосных негодяев, обворожительных красавиц и притягательных в своей безобразности уродов. Катя шарахнулась в сторону, налетела на «Скорчившегося Мальчика», который от неожиданности совсем сжался, промчалась через скульптуру насквозь, просочилась сквозь стену в соседний зал и замерла перед «Криком» Мунка, словно специально для неё прибывшего на выставку.

– Приветствую! Наконец-то! Будем кричать вместе! – бесполая лысая фигура на картине потянулась к Кате безобразно перекошенным ртом, чмокнула, и Катю втянуло в кроваво-красный закат полотна.

 

читателей   234   сегодня 4

Примечания

  1. ragazza carina – милая девушка (итал)
  2. Buongiorno, signorina – Доброе утро, синьорина (итал)
234 читателей   4 сегодня

Оцените прочитанное:  12345 (Голосов 8. Оценка: 4,63 из 5)
Загрузка...