Имя автора будет опубликовано после подведения итогов конкурса.

Райская тренькалка

Пожалуй, расскажу я историю о райской тренькалке, будь она неладна. Отчего-то вспомнилась её музыка, крутится в голове: там-та-да-да-там, там-та-да-да-там.

Вот только имени своего называть не стану. Хотя прошло уже без малого десять лет, за те дела, думается, всё ещё можно попасть на дыбу или сразу на костёр. Пускай и моей вины ни в чём нет, но кто ж при таких обстоятельствах будет разбираться?

Так вот. Случилось это далеко от здешних мест, в моём родном городишке, который назывался Новым. Возникло это поселение не очень давно, и путного имени для него придумать не успели.

Народ в Новом городе жил серьёзный. Все только тем и занимались, что валили лес и сплавляли его по реке, потому что на королевских верфях за одну хорошую сосну давали пять монет серебром, а это, понятно, деньги немалые. Никто у нас от дела не отлынивал и каждый хотел заработать. Даже меня, с детства страдавшего вялой болезнью, старались пристроить к общему промыслу. Один Жумс Паратикомбер ни черта не делал, а только сочинял свои балланды, но к такому положению и он пришёл не сразу.

Поначалу Жумс был как все и трудился за плотовщика, однако к двадцати пяти годам ему вдруг взбрело в голову влюбиться в дочку артельного старшины – Селию Хемберменбер. То есть, до этого он мимо Селии всю жизнь ходил – и ничего, а тут вдруг в один момент такая напасть, как будто кто его сглазил.

Артельный старшина, может, и рад был отдать дочку за Жумса, тем более что Селия особой красотой не сияла да ещё и прихрамывала на левую ногу, как лошадь без подковы. Однако у Жумса от любви мозги съехали набекрень. Вместо того, чтобы посвататься приличным порядком, он вдруг начал с утра до ночи сочинять всякие балланды, стихи, то есть.

Надо заметить, что стихов в нашем городишке раньше никогда не было, и даже музыку в таверне не играли. То есть, люди там были рассудительные, пиво пили степенно, под деловой разговор, а всякие фигли-мигли терпеть не могли, почитая их причиной убытков. Как-то раз, помнится, забрёл к нам некий трубадур с музыкальной пилой, так его представление даже бабы не стали слушать, и заработал он только два плевка в морду.

Выходит, был наш городишко для балланд местом неподходящим, однако Жумс об этом и знать не хотел. Целями днями таскался он за Селией, как привязанный, и рассказывал стихи, надеясь таким образом растрогать её сердце. Только ночью Жумс оставлял Селию в покое, потому что надо ж ему было когда-то новые балланды придумывать.

Ко всему прочему начались у Жумса яростные припадки. Если кто из парней решал вдруг подмигнуть Селии или пошутить с ней, Паратикомбер сразу бросался в драку и бился отчаянно, чем под руку подвернётся. Прямо-таки свирепость на него находила.

Из этих признаков народ решил, что молодой Паратикомбер повредился в уме. С тех-то пор его и прозвали Бешенным.

Что же до артельного старшины, то он, конечно, не хотел дочурку, хоть и хромоногую, за сумасшедшего отдавать. А сама Селия характер имела робкий, и все эти события переживала молча. Однако ж, можно было заметить, что всякие там балланды и пристальные взгляды Жумса её скорее пугают, нежели доставляют удовольствие.

Таким образом прошло около месяца, и тогда братья Селии решили избавить сестру от странного ухажёра. Подкараулили они Жумса и хотели с ним беседу провести, однако Паратикомбер говорить не пожелал, достал нож и бросился на троих. Так вышло, что двоих братьев он сразу подрезал почти до смерти и третьего бы пырнул, да только тот успел его раньше поленом оглушить.

Поскольку сначала посчитали, что двое раненых в скором времени помрут, и произошло настоящее убийство, Жумса скрутили и отправили для казни к судье в соседний город. Однако оба брата Хемберменбера каким-то образом выжили, а потому Жумса вешать не стали и присудили к бессрочной каторге. В любом случае снова увидеть его в городе рассчитывать не приходилось, чему никто особо не опечалился, а семейство Хемберменберов – так вообще вздохнуло с облегчением.

Лет же через пять после этого до нас дошло известие, что по случаю восшествия на престол нового государя всех каторжан, кроме конокрадов, предполагается выпустить на волю.

На то время у Селии уже имелся женишок из соседнего города, и мы тогда решили, что Жумс, вернувшись с каторги, первым делом его и прибьёт.

Такое недоразумение папаша Хемберменбер допустить не хотел, поскольку у женишка была хорошая хлебная торговля, и артельный старшина рассчитывал войти в это дело по-семейному. В нашем-то городе все валили лес, а ничем прочим не занимались, отчего хлеб, конечно, приходилось закупать в других местах. Вот Хемберменбер и думал, что от этого предприятия, если с кем надо породниться, ему пойдёт отличная прибыль. Как же такого выгодного жениха оставить Жумсу на растерзание? Да и хахаль Селии, судя по всему, тоже не спешил из-за любви с жизнью расставаться. Вот и возник у них совместный план.

Поутру помолвку Селии объявили расторгнутой по причине несходства характеров молодых, а уже к обеду папаша Хемберменбер ко мне припёрся и без лишних иносказаний заявил:

– Чего ты тут просто так валяешься? Вместо этого лучше взял бы мою дочурку в жены.

А у меня в тот день как раз был приступ вялой болезни, и я не то, чтобы жениться, а вообще ничего не хотел. Так только, лежал на кровати и из последних сил смотрел в потолок.

– Идите вы, господин артельный старшина, к дьяволу! – говорю.

А Хемберменбер стоит на своём: женись – и всё тут.

– Да что я, – говорю, – буду делать с вашей дочкой, если и без того очень слаб здоровьем?

– А вот она как раз за тобой и станет ухаживать, – отвечает артельный старшина. – Селия очень сердобольная и любит со всякой дохлятиной возиться. Так что ты женись и не пожалеешь. И с приданым я не поскуплюсь.

– Так она ж ещё и хромая! – не сдаюсь я.

– А тебе её что, в телегу запрягать? – не отступает Хемберменбер. – Да и от кого бы ещё такие вещи слушать, но только не от тебя, замухрышки!

Тут, как на беду, матушка из кухни разговор услыхала и тоже ко мне прицепилась:

– В самом деле, чего бы тебе не жениться? Сколько ж мне, старухе, с тобой нянькаться? Пусть и другой кто-нибудь помучается. А то, что невеста прихрамывает, так это ничего. Хромые, говорят, бывают очень сильными.

– Да что вы, матушка, городите! – чуть ли не кричу я. – Вы, что же, мне смерти желаете?! Разве не слыхали, что вскорости явится с каторги Бешенный Жумс?! Вот он-то мне за эту невесту голову и отвернёт!

Тут матушка призадумалась, а Хемберменбер заявляет:

– Ничего такого случиться не может, потому что я придумал, как это предотвратить. Я не поскуплюсь, приобрету железную кольчугу, и ты будешь носить её под рубахой. А когда Жумс на тебя с ножом бросится, мы его скрутим и отправим обратно на каторгу.

Матушке план понравился, а вот мне – не очень. Однако эти двое до того лихо взяли меня в оборот, что никаких сил отбрёхиваться не хватило.

– Чёрт с вами! – говорю. – Делайте что хотите, только оставьте меня сейчас в покое!

В общем, следующим же днём нас с Селией обвенчали, и стали мы, вроде как, муж и жена. Вскоре мне это дело даже понравилось.

Супруга моя была женщиной тихой, и хворать во время припадков вялой болезни не мешала. Даже наоборот, меняла мне примочки. Жили мы вполне ладо.

А Бешенный Жумс Паратикомбер всё не появлялся. В других городах тамошние каторжники давно уже возвратились по домам и снова набедокурить успели, а нашего нет как нет. И видно, что папаша Хемберменбер по этому поводу проявляет беспокойство. Будто даже жалко ему, что Жумс не показывается. А по мне, так лучше бы Бешенный вообще где-нибудь сгинул. Очень я тревожился, его ожидая, потому что не хотел всяких там драк.

Но целый год прошёл вполне спокойно. Только однажды заявились навеселе папаша Хембеменбер с бывшим женишком Селии и говорят, что, мол, свадьба моя была ненастоящая, а совершилась только под угрозой скорого возвращения Жумса. Теперь же, когда, вроде бы, буйного каторжника ждать не приходится, неплохо было бы всё обратно переиграть, за хорошие отступные, конечно. Пока я над предложением размышлял, появилась моя жёнушка. Обычно-то она себя вела тише покойника, а тут напустилась на родителя с руганью.

– Что же это, – говорит, – из-за ваших каверз я должна, как кошка, по пять раз на дню замуж выходить?! Не будет такого!

И выгнала папашу вместе с бывшим женихом.

С той поры я жену даже зауважал как человека с характером. Хотя, конечно, отступные, которые папаша Хемберменбер предлагал, были очень соблазнительны и совсем мне не помешали бы при моём-то слабом здоровье. Ну да уж что вороны склевали, то мышам не достанется.

На второй год женатой жизни я о Жумсе Паратикомбере и думать забыл. Но вот сижу как-то у окна, думаю: пойти завтра на работу или ещё немного похворать, а тут от пристани бегут мальчишки и вопят: «Бешенный вернулся!»

Я сразу поспешил к папаше Хемберменберу за обещанной кольчугой. Тот по случаю оказался дома, однако ж выяснилось, что кольчугу он давно продал, чтобы зря не ржавела.

– А мне, что же, – возмущаюсь я, – из-за вашей хозяйственности теперь, как свинье, на убой отправляться?!

– Почему же на убой? – успокаивает меня Хамберменбер. – Сиди себе во дворе и ничего не бойся, а мои сынки рядом спрячутся. Как только Жумс нож достанет, мы его сразу скрутим, а может быть, и совсем прибьём. Он тебя и пальцем тронуть не успеет.

Позвал артельный старшина сыновей, велел им запастись топорами и верёвками, взял меня под руку и повёл к дому.

Во дворе папаша Хемберменбер посадил меня на лавку, сам стал поодаль, а сыновья его за углом притаились. Сижу я, жду, что вот-вот на дороге Бешенный Жумс покажется. Думаю: очень жаль, что ни мамаши, ни жены сейчас дома нет. Они-то, наверное, смогли бы меня от Жумса спасти, а на сынков Хемберменберов надежда плохая. Артельный старшина стоит в кустах, глядит на улицу и мне время от времени подмигивает. Очень я пожалел тогда, что не взял с Хемберменбера отступное за его хромую дочку.

Тут артельный старшина кричит на всю улицу:

– Здравствуй, Жумс! Ты ли это?! Тысячу лет тебя не видел!

Вижу: к моей калитке подходит Бешенный Паратикомбер. И раньше-то он от своего безумия страх внушал, а теперь, после каторги, и вовсе потерял человеческий облик. Лицо у него стало серое, всё морщинами обвисло. Глаза белёсые, в красную жилку. Волосы на голове повылезли – только из-за самых ушей два седых пучка торчат. И одет он в такие обноски, что не дай Боже.

– Здравствуй, дядя Хемберменбер, – отвечает Жумс и так шепелявит, что понятно – зубов у него немного осталось.

Однако ж, несмотря на свой нехороший вид, ведёт себя Жумс вполне мирно. Тогда я подумал, что он, наверное, про нашу с Селией свадьбу ещё не знает, и сейчас опасаться нечего.

– А у нас тут, пока тебя не было, много чего случилось, – продолжает Хемберменбер. – К примеру, дочку мою, Селию, за которой ты всё ухлестывал, помнишь? Так я её замуж выдал!

У меня от таких речей сердце похолодело. «И кто старого борова за язык тянет?! – думаю. – Неужто нельзя было о чём-другом разговор завести?! Для чего Бешенного раньше времени распалять?»

Однако Жумс отвечает, вроде как, спокойно:

– Конечно, я помню Селию. Надеюсь, что она счастлива в этом браке.

А Хемберменбер, язва ему в нутро, не унимается.

– Знаешь, за кого я Селию-то выдал? Нипочём не угадаешь. Вот за этого малохольного! – говорит артельный старшина и в меня пальцем тычет, будто специально Бешенного натравливает.

Подумал я, что без смертоубийства теперь, наверное, не обойдётся.

А Жумс глядит на меня глазами в красную прожилку. Ну, кажется, сейчас бросится! Однако Жумс не бросился, а только вздохнул и пожал плечами.

– Что ж, – говорит, – примите поздравления. Раз Селия за вас замуж пошла, значит, вы, наверное, человек достойный. Совет вам да любовь.

От такого поворота Хемберменбер слегка опешил.

– Постой-ка! – кричит он Жумсу. – А ты что же, не будешь на малахольного с ножом кидаться? Ведь он твою девку увёл! Хотя, может быть, у тебя сейчас ножа нет? Так я свой одолжу.

– Нет, – отвечает Жумс. – Ни на кого я кидаться не буду. Это заблуждение юности я в себе окончательно изжил.

Сказал он так, прокашлялся и пошёл своей дорогой.

Тут, значит, сынки Хемберменберы из-за угла выглядывают, интересуются, когда же им Жумса хватать. На это артельный старшина только махнул рукой и зашагал к своему дому.

А я ему кричу вдогонку:

– Теперь, папаша, ваш замысел вполне ясен! Вы, не иначе, хотели, чтобы Бешенный Жумс меня жизни лишил, сам на каторгу отправился, да заодно освободил бы место подле вашей дочки для желательного жениха. Это очень похоже на преступление!

Хамберменбер мне ничего не ответил.

Когда я это происшествие матушке вечером рассказал, она хотела на свата в суд донести, однако ж её Селия отговорила. Мол, не по-семейному это. Да и, скорее всего, оправдают папашу Хемберменбера за болезнью, поскольку у него и ранее случались припадки коварства.

Жумс стал жить тихо, будто на каторге вместе со здоровьем и бешенство растерял. На Селию он и глаз не поднимал и старался нигде на улице с нею случайно не встретиться. В общем, вёл он себя вполне пристойно. Одно только в нём народ смущало: никак Жумс не хотел приниматься за работу, а вместо этого целыми днями что-то царапал на бумаге, наверное, всё те же балланды.

По этому поводу приходили к нему уважаемые люди, увещевали, чтобы он в артель записывался и начинал жить, как все. Однако Жумс отнекивался, говорил, что, за годы лишений окончательно открыл своё призвание. Мол-де, он поэт и предназначен для того, чтобы через стих нести в мир красоту и правду, и потому ни на что другое тратить себя не намерен.

Казалось бы, и чёрт с ним, с полоумным. Нравится ему балланды писать, так пусть и пишет. Но тут по городу слух пошёл, будто Жумс промышляет воровством. Кому такая мысль первому в голову взбрела – неизвестно, но уже вскоре все говорили об этом как о совершенно ясном деле. А как иначе? Ведь Жумс работу не работает, но и с голоду не подыхает. Откуда ж ему, спрашивается, пропитание брать, если не приворовывать?

Собрались уже люди на Паратикомбера донос писать, но тут вышла загвоздка: доказательств-то его преступности никаких нет, а без этого судья, пожалуй, донос не примет.

Тогда установили за Жумсом слежку, и начали каждый своё добро перебирать, чтобы выяснить, что же пропало. Долго возились, однако ясности не прибавилось. Всякий был уверен, что чего-то из имущества не хватает, а чего именно и сколько – назвать не мог. И слежка ничего не дала. Жумс, в основном, дома сидел, и смотреть за ним было очень уж неинтересно, а потому соглядатаи либо засыпали в засаде, либо бросали пост и отправлялись в таверну.

В итоге все сошлись на том, что проклятый Жумс Паратикомбер на каторге до того хитро выучился воровать, что его теперь никак и не поймаешь. Людей это очень расстроило, а предложить, как выйти из затруднения, никто не мог.

Началась в городе беспокойная жизнь. Народ обо всём позабыл и только и думал, как бы своё имущество защитить от грабежа. Накупили замков и запоров, на работу и в церковь стали ходить по очереди, чтобы всегда в доме оставался сторож, спать начали плохо, подскакивали от каждого шороха – вдруг вор лезет. Каждый завёл специальную книгу, в которую для учёта записывал своё барахло вплоть до последней ветошки. От таких трудов и волнений начал народ выбиваться из сил и впадать в раздражительность.

Стало ясно, что эдак жить нельзя, и тогда решили люди без обиняков с Жумсом переговорить. Разбудили они нашего священника, глухого Эколампадия, собрали делегацию и направились к дому Паратикомбера. Тот, если и удивился такому визиту, то виду не подал.

– Что вам, – спрашивает, – от меня потребовалось?

– А то, – говорят люди, – чтобы ты воровать прекратил.

– С чего вы взяли, что я ворую? – интересуется Паратикомбер.

– С того, что работать ты – не работаешь, а вон какой холёный и откормленный!

Тут, надо сказать, народ малость перегнул. Холёным-то и откормленным Жумса Паратикомбера вряд ли можно было назвать. Скорее, даже наоборот, непонятно, на чём у него штаны держались – так он отощал.

– Я больше питаюсь духовной пищей, чем телесной, – отвечает Жумс, - потому мне очень мало всего надо.

Такие слова народ не устроили.

– Нет, – говорят, – этим нас не заморочишь! Лучше отправляйся, как все прочие, на работу, чтобы мы знали, чем ты живешь, или же поди прочь из города и не искушай нас больше!

Тогда Жумс приосанился и гордо заявил, что работать может только поэтом, так как в этом его предназначение свыше.

Люди по-всякому пытались его усовестить, однако он на своём стоял твёрдо. Такая вышла заминка, что никто не знал, чем препирательство закончить. По-хорошему, надо было бы прибить Жумса всем миром – да и дело с концом. А то чего зря собирались? Однако, некоторые сомневались, что это, кажется, не по закону.

Тогда растолкали глухого Эколампадия, сомлевшего было на солнышке, и криком прямо в ухо объяснили ему, в чём вопрос, чтобы тот рассудил по церковному праву.

– Отчего вы, чада, всполошились? – удивился Эколампадий. – Ежели хочет сия заблудшая овца быть стихотворцем, так пускай. Может, из этого выйдет какая-то польза. Ведь и царь Давид, и царь Соломон слагали вирши во славу Божью.

На это священнику возразили: мол, то были цари, и всякому понятно, что им работать для пропитания не требовалось, а здесь совсем другой случай.

И тут – точно дьявол меня за язык потянул. Я возьми да и ляпни:

– А что если нам скидываться Жумсу понемногу за его балланды?

– В самом деле, – кивнул Эколампадий. – Чтобы не было сомнений, предоставьте своему брату пропитание за труды. Пусть по воскресениям, кроме постных дней, после церковной службы Жумс принародно на площади читает свои стихи, а вы за это давайте ему по четверти пфеннига с дома. Кажется, это не очень накладно.

Все решили, что большого убытка от такого обычая, пожалуй, не будет, и для спокойствия можно поступиться четвертью пфеннига. Жумс читать стихи согласился. На том и условились, после чего в городе наступило спокойствие.

С этих пор Жумс целую неделю сочинял какую-нибудь балланду, в праздничный день зачитывал её на площади, стоя на перевёрнутой бочке, а потом со слушателей деньги в шапку собирал.

И надо сказать, до того унылое это было зрелище, что просто ляг да подохни. Уж на что отец Эколампадий скучно службу проводил, но её можно было вытерпеть, потому что она для спасения души, а вот за какие блага слушать Жумсовы балланды да ещё и четверть пфеннига за это платить – не ясно.

Главное же, никто не мог разобрать, о чём Жумс на бочке заливается. Все слова, вроде бы, понятные, но, хоть лоб расшиби, не уразумеешь, что там такое приключилось. Ко всему прочему Жумс ещё и шепелявил сильно из-за отсутствия зубов, и слюнями брызгал, если входил в раж.

В общем, благосклонно всю эту болтовню слушал только отец Эколампадий. Так оно и понятно: священник-то глухой. Ему что сделается? А остальные старались поскорее деньги в шапку бросить и с площади улизнуть, либо же вовсе туда не являться под предлогом разных обстоятельств. Кто же не смог отвертеться, у того потом до самого вечера башка трещала от Жумсовых балланд так, что и праздник не в праздник.

Скоро всё свелось к тому, что народ на площадь приходить перестал, а деньги Паратикомберу так пытались передать, без личного присутствия на представлении. Однако Жумс брать их наотрез отказывался, говорил, что раз стихов его не слушали, то и платить тут не за что. Вот и вышло, что от чего мы ушли, к тому и вернулись, и появились опасения, как бы Паратикомбер из-за отсутствия денег снова не принялся за воровство.

Тогда на общем сборе решили составить распорядок, по которому слушать стихи каждому в свою очередь, чтобы и Бешенного Жумса без законного пропитания не оставлять, и самим не слишком перетруждать голову. Так и поступили. С тех пор каждый горожанин, исключая детей, баб на сносях и кормящих матерей, должен был являться на площадь одно воскресение через два и составлять там публику на Паратикомберовых чтениях.

Жумс, кажется, понимал, что народ его стихи ненавидит лютой ненавистью и собирается их послушать не по зову сердца. В душе Паратикомбер, неверное, расстраивался, но вслух говорил, что для принятия поэзии нужны привычка и особый склад ума, и он эту привычку не мытьём так катанием у нас выработает.

Со временем привычка, и правда, начала появляться. Сам я, к примеру, вскоре мог вполне спокойно высидеть до самого конца балланды и не заснуть. К удивлению, у некоторых даже особый склад ума возник. Несколько девиц-перестарков принялись на площадь без очереди каждое воскресение ходить, а после приступать к Жумсу и допытываться, какая мысль подразумевалась в том или ином стихе.

Заметил я, что среди этих девиц и моя Селия затесалась. То есть, конечно, с расспросами к Жумсу она не подходила, однако ж всякое воскресение площадь посещала исправно. Сначала я этому большого значения не придал, да только меня матушка просветила.

– Не иначе, – говорит, – наша невестка в стихоплёта влюбилась. Вон как на него глядит, словно поп на алтарь!

– С чего бы? – удивляюсь. – Если он в прежние времена ей не нужен был, так теперь, плешивый да беззубый, зачем бы сдался?

– Плохо ты, сынок, понимаешь бабье сердце, – покачала головой матушка. – Но, однако ж, следи, как бы чего не вышло.

Стал я следить – и точно. Неспроста Селия на Жумса поглядывает. Да и он, как начнёт про терновый венец любви читать, всё время в её сторону поворачивается.

Приступился я к жене, потребовал, чтобы не в свою очередь на площадь не ходила, а только по распорядку. Она в ответ говорит:

– Что вы от меня хотите? Я перед вами ни в чём не виновата, так могу в выходной день и про прекрасное послушать. Это, может быть, моя отдушина.

Хотел я тогда её поколотить для порядка, да только в то время чувствовал себя неважно из-за вялой болезни. «Бог с ней, – думаю. – Пускай себе слушает в отдушину, пока не забывается».

О городе нашем, благодаря Жумсовым стихам, распространилась слава как об очень культурном поселении. Вроде бы, сам граф собирался лично представление посетить. Эти слухи очень взволновали Паратикомбера. Он на прибытие сиятельной особы сильно надеялся и говорил: «Вот уж кто поймёт мое искусство по-настоящему!» Однако граф так и не приехал, зато послал городу в дар красивую доску с золочёной надписью.

Ни денег, ни привилегий к доске не прилагалось, но Паратикомбер после награды очень возгордился. «Кроме вас, дуболомов, – говорил он, – есть ещё благородные люди, которые кое-что понимают в поэзии».

Слушать такие слова было обидно. Мало того, что отец Эколампадий каждое воскресение обличал нас в грехах, так теперь ещё и Паратикомбер обзываться начал. Вот однажды кто-то возьми да и ответь Жумсу:

– Раз мы дуболомы, так чего ж ты среди нас зря страдаешь?! Вот и пошёл бы к графу! Там бы тебе, небось, обрадовались, как гусю на Рождество!

– Давно бы уж пошёл, – огрызнулся Жумс, – да только у высокой публики принято, чтобы стихи рассказывали под музыку, а в этом городишке никто даже в бубен стучать не умеет. Если был бы со мной подходящий музыкант, я бы тут ни дня не остался и давно бы уже прославился.

Эти слова всем запали в самое сердце. Что же выходит, если найти Жумсу музыканта, то он уберётся из города и на представлениях сидеть не надо будет?

Начали размышлять насчёт музыканта, да только где ж его возьмёшь? Среди наших, понятно, никто умениями по этой части похвастаться не мог, а пришлых звать – дело ненадёжное. Они, наверное, долго Жумсовых балланд не выдержат и сбегут с деньгами, потому как у них привычки нет.

Тут папаша Хемберменбер говорит:

– Пускай мой зятёк на какой-нибудь музыке играть выучится и проваливает к графу вместе с Бешенным Жумсом!

Я как это услышал, очень удивился.

– С чего это? Вы сами-то посудите, какой из меня музыкант?!

– А с того, – отвечает артельный старшина, – что ты всю эту канитель начал – ты и распутывай! Кто, скажи-ка, первым предложил Жумсу на стихи скидываться?! Кроме того, ты человек во всём городе для работы самый бесполезный, значит, если отлучишься на месяц-другой, дело особо не пострадает.

А народу только и надо, что крайнего найти.

– Конечно! – загалдели все. – Пусть малахольный в музыканты идёт! Кому ещё идти, как не ему?!

Я отбрёхивался, как мог, а потом думаю: «И чёрт с вами! Смотаюсь в музыканты туда и обратно, пристрою Жумса к графскому двору, а там улизну потихоньку». К тому же, у меня в этом деле и свой резон имелся: Бешенного подальше от Селии спровадить.

– Хорошо, – говорю. – Согласен. Только на какой же музыке мне играть?

И в самом деле, во всём Новом городе подходящего снаряжения и близко не имелось.

Что ж, выдали мне сколько-то денег из общественной казны и решили отправить с ближайшим плотом в соседний город, чтобы я там инструментом обзавёлся да заодно разузнал, как на нём играют.

Надо сказать, тот год вышел сырой, неурожайный, и цены на хлеб стояли высоко. Наши, понятно, дорого покупать не любили и ждали до последнего – вдруг что изменится. Когда мука в амбарах поиздержалась, пришлось, конечно, снаряжать закупщиков, чтобы взяли хлеб, почём отпускают. На это дело вызвался папаша Хемберменбер, и мне выходило отправляться в путь вместе с ним.

Попрощался я с матушкой, грозно зыркнул на жену, чтобы не баловала во время отъезда, и погрузился на плот. Там уже и папаша Хемберменбер меня поджидал. Ему предстояло добраться вниз по реке до самого устья, по дороге выяснить, где зерно подешевле, а после сдать лес на верфи и подрядить корабль, чтобы закупить и доставить хлеб. Я же должен был раньше сойти и заняться своим делом.

Так или иначе добрались мы до ближайшего города. Слез я с плота, а папаша Хемберменбер мне говорит:

– Мы обратной дорогой будем не более, чем через месяц. Если не хочешь здесь застрять, должен до этого срока управиться.

Я только плечами пожал. «Чего б, – думаю, – мне за целый месяц не управиться? Главное, чтобы к этому времени моя жена чего-нибудь без присмотра не вытворила».

Хемберменбер, значит, о цене на хлеб справился и отбыл, а я пошёл у людей насчёт музыки узнавать. Местные мне говорят: ступай в любую таверну – там всякого сброду полно, и каждый на чём-нибудь бренчит.

В таверне, и в самом деле, народу столько, что не пропихнуться. Не в пример нашим спокойным заведениям музыка там наяривает так, что голова пухнет, и все скачут туда-сюда – танцуют, то есть. Присмотрелся я: музыку четверо играют. Один в дырявую палку дует, второй что-то вроде кузнечных мехов растягивает, третий по доске с лесками тросточкой водит, а четвёртый колотит в большой короб. Шум от этого прегромкий, но людям, вроде бы, нравится. Привычные, наверное. И уже то хорошо, что балланд там никаких не читали, а всё больше орали понятные и даже забавные песни. «Вот бы, – думаю, – и наш Паратикомбер такие песни вместо балланд сочинял, тогда бы, наверное, всем легче б жилось».

Дождался я, когда музыканты сделают перерыв, и подошёл к тому, кто в палку дул.

– Надо мне, – говорю, – господин хороший, научиться также играть, как и вы.

– Отчего же не научиться? – отвечает он. – Вот купи себе флейту и учись на здоровье. У меня как раз запасная есть.

Сторговались мы о цене, и выдал он мне другую дырявую палку, такую же, как у него. «Ну, – думаю, – быстро у меня дело слаживается». Принялся я в палку дуть, а оттуда – только шипение.

– Что же, – говорю, – господин хороший, эта флейта, наверное, сломанная.

– Ничего она не сломанная, – смеётся музыкант. – Просто ты дуешь неправильно. Ну-ка, дай, я покажу.

Взял он мою флейту и давай на ней музыку свистеть – аж в ушах заложило.

– Вот и мне нужно такому научиться, – говорю.

– Что ж, я могу научить за особую плату, – кивает музыкант. – У тебя пальцы тонкие – как раз для этого дела подходящие. Уже через два года будешь замечательно играть на флейте.

– Ну нет! – отвечаю. – У меня времени всего месяц. Так что забирайте свою палку, возвращайте деньги, а я пойду в другом месте поспрашиваю.

– Если уж по рукам ударили, так вещь продана, и денег я не верну, – говорит музыкант. – А спрашивать можешь, где угодно, – никто тебя за месяц музыке не научит.

Пробовал я с ним рядиться, однако меня быстренько из таверны на улицу выперли. «Ладно же, – думаю. – На одну неудачу нечего смотреть». Спрятал купленную флейту за пазуху и отправился к другой таверне.

Долго я так ходил, много с кем разговаривал, пару раз даже бит бывал, но только всё зря – никто не брался меня музыке научить быстрее, чем за год. Пробовал я и на флейте от скуки дудеть, да только мало что получалось. Скоро уж и месяцу конец. Общественные деньги я порядком поиздержал, а ничего не добился. И тут один человек сообщил мне, что на лугах за городом встали табором цыгане. Они, мол, в музыке больше прочих понимают, и надо бы у них тоже о моём деле спросить. Мне-то терять нечего – пошёл. «Посмотрю, – думаю, – что это за цыгане такие».

Вышел за город, добрался до лугов и вижу: много там разноцветных повозок стоит, а вокруг снуют чернявые люди в ярких одёжках. Подобрался ближе. Эти самые цыгане, как меня увидели, сразу собрались вокруг, лопочут чего-то, смеются. Я спрашиваю:

– Нельзя ли у вас музыке выучиться?

– Конечно, можно, дорогой! – отвечают цыгане. – На чём ты играть хочешь? У нас много разных инструментов. Купи, к примеру, вот эту гитару – на ней быстро научишься. У тебя пальцы тонкие – как раз для этого дела подходящие.

Однако ж я к тому времени уже был опытный.

– Э нет, – говорю. – Ничего я покупать не стану, пока играть не научусь. А времени для этого у меня только три дня.

Перестали цыгане улыбаться.

– Тогда, – говорит один из них, – тебе надо к нашей синьоре идти. Если она захочет, может быть, что-то для тебя и сделает, а нет – так нет.

Повели они меня к какому-то потрёпанному шатру, затолкали внутрь, а там сидит женщина, каких я раньше и представить себе не мог. Размерами она такова, что если её разобрать, то можно семерых, как я, сделать, да ещё фунтов десять сала останется. Усы у неё густые – иной мужик позавидовал бы. А запах от цыганки идёт такой, как будто бочку уксуса пролили.

Я, конечно, замялся сначала, но потом, всё же, своё дело кое-как изложил. Цыганка расхохоталась, как ворона, и говорит:

– В таком разе, ленивый музыкант, могу предложить тебе райскую тренькалку. Это хитрый механизм, привезённый из дальних земель, и на нём можно играть сразу, безо всякого учения, если, конечно, не побоишься иметь с ним дело.

А откуда б я знал в ту пору, чего следует бояться, а чего нет?

– Давай, – говорю, – свой механизм, но учти, что платить за него не буду, пока играть не смогу.

Достала цыганка некий ящик, не большой, но и не маленький. Сбоку у ящика приделана ручка навроде колодезного ворота.

– Вот, – говорит она. – Крути эту ручку потихоньку от себя – и всех делов.

Взял я коробку, попробовал – действительно, что-то тенькает.

– Да ты ровнее крути! Плавнее! – командует цыганка и хохочет.

Стал я крутить ровнее, и образовалась кое-какая музыка, будто бы что-то внутри у ящика за лески задевает, и они в лад тренькают: там-та-да-да-там, там-та-да-да-там.

– То-то же! – говорит цыганка. – Через денёк-другой приноровишься, и совсем ладно получится.

– Что же ты, тётенька, хочешь за этот механизм? – спрашиваю, а сам думаю, что денег на диковину наверняка не хватит.

А цыганка называет цену как раз вровень с тем, сколько у меня монет осталось. Расплатился я, взял тренькалку под мышку и хотел уж уходить, но тут цыганка меня остановила.

– Ещё одно не сказала. Ты от себя-то ручку крути, сколько вздумается, а на себя – не пробуй, пока не придёт самый крайний случай.

Я в растерянности был, а потому и не спросил, что же это за случай такой, и что произойдёт, если ручку крутить на себя. Вышел из шатра, а цыгане ко мне уж и не подходят, даже будто в сторону шарахаются.

Поспешил я в город и стал поджидать на пристани корабль Хемберменбера, привыкая заодно на тренькалке играть. В общем, за два дня я с этим инструментом вполне освоился. Плохо только, что ни денег, ни запасов у меня не осталось. Так и приходилось ночевать на улице и голодом голодать. Но, слава Богу, в положенное время прибыл наш корабль.

Артельный старшина тренькалку послушал и остался доволен, а после отправился на пристань, встретил там бывшего женишка Селии и стал с ним о чём-то беседовать. Я же к тому времени приналёг на припасы, чтобы три голодных дня отожрать обратно. Возвратился Хемберменбер и сообщил, что лучшая цена на хлеб как была в этих местах, так и осталась, а потому за муку он уже рассчитался, и теперь надо её на борт грузить. Я прикинулся спящим, чтобы меня кули таскать не заставили, да незаметно и вправду заснул. Проснулся же, только когда мужики с работой управились, и корабль от пристани отчалил.

Добрались мы до Нового города. Народ нашему прибытию обрадовался. Все на причал вышли, шапками машут. Я тренькалку показываю и кричу, чтобы не волновались – поручение, мол, выполнено! Будет теперь музыка! Но на меня никто и не смотрит. Все лезут к Хемберменберу и спрашивают: много ли привёз муки?

Оказалось, весь город уже три недели без хлеба сидел. Оно и понятно, что тут не до музыки.

Я первым делом поспешил к матушке, чтобы выяснить, не наблудила ли жена за время моей отлучки, но, кажется, ничего такого не произошло. Я успокоился и пошёл Бешенному Жумсу тренькалку показать. Жумс послушал, обрадовался и сказал, что для балланд эта музыка вполне подходит. Надо только теперь наловчиться, как ему читать и как мне крутить, чтобы друг под друга подстраиваться. Ну, день и другой мы так вот упражнялись, и, надо сказать, за это время я как-то лучше стал его стихи понимать, а кое-какие мне даже понравились.

Папаша Хемберменбер меж тем ходил по городу и хвастал, что он-де при общей дороговизне умудрился столько муки купить, что её теперь до следующей осени хватит. В общем, всё хорошо складывалось. Люди караваи пекли, а мы с Жумсом готовились к воскресному представлению, чтобы перед походом к графу опробовать тренькалку на знакомой публике. Вот только в городе начали твориться странные дела.

Поначалу, вроде бы, ничего особенного: ну, одному живот схватит, ну другого пронесёт. Честно говоря, меня и самого нет-нет да и прослабляло. Некоторые жаловались, мол, шкуру жечь начало, и в пот бросает. Потом те девицы-перестарки, что были Жумса самыми главными поклонницами, вдруг бредить стали и чертей ловить на ровном месте. У одной старухи ни с того ни с сего рука почернела, а следом – и у другой. Кое у кого зловонные гнойники открылись. Стали подозревать, что здесь какая-то порча.

В городе приуныли, да и мне эти события не понравились. Думаю: и без того у меня здоровье слабое, а если ещё и порча прицепится, то можно Богу душу отдать. С такими мыслями хотел я идти к Жумсу, звать его поскорее в дорогу к графу, пока не поздно, но тут он сам как раз к обеду приходит, весь растревоженный.

– Вот! – говорит Жумс и достаёт из кармана пригоршню муки. – Попробуй-ка! Не чувствуешь, будто погребом отдаёт?

Я попробовал, а за мной следом – и матушка с женой.

– Чёрт его знает, – отвечаем. – Может быть, и отдаёт, а может – и нет.

– Точно отдаёт – не сомневайтесь! – говорит Жумс. – Это потому, что мука заражённая. От этого и порча началась. У нас на каторге такой же случай был, когда торгаши-мошенники привезли дрянное зерно. Завтра как раз воскресение – вот и объявлю народу, чтобы хлеб этот не ели, а муку выбросили в реку!

– Ты в уме ли?! – всполошилась матушка. – Город перед зимой без хлеба оставить хочешь?! Что мы жрать-то станем? Да и не бывает порчи от хлеба, потому что он, как и вино, происходит от Господа.

– Я побольше вашего повидал и знаю, что бывает, а что – нет, – отвечает Жумс. – Лучше уж поголодать, чем на тот свет отправиться!

В общем, вышел между ними спор, и переспорить никто не может. Я слушаю и сомневаюсь: вроде бы и Жумс дело говорит, а вроде бы и матушка права. Главное – непонятно, есть теперь хлеб или же не стоит? Селия – та сразу корку в сторону отложила, а я жую и думаю: кажется, вкусно, а кажется и погребом отдаёт. Решил покамест доесть, что начал, а уж завтра народ, небось, разберется, как дальше быть.

На следующий день чувствовал я себя неважно. Лихорадка на меня напала, похуже вялой болезни. Хотелось мне дома отлежаться, да пришлось выходить – без меня-то теперь выступление не получится. Кое-как доплёлся я до площади, разместился с тренькалкой возле Жумса. По распорядку собрался народ, приготовился терпеть представление.

Жумс велел мне крутить потихоньку, с оттягом, а сам прочёл новую балланду про отравленный колодец. Я на людей смотрю, пытаюсь понять, нравится им музыка или не очень. А народ квёлый: один кряхтит, другой потеет, как лошадь в упряжке, а третий подёргивается. В общем, никому не до музыки. Видать, порча широко разошлась.

После чтения доложил Жумс собранию об отравленной муке. Надо, мол, поскорее от неё избавиться. Тут все всполошились, сразу позабыли о недомогании и давай каждый своё горланить. Одни кричат: правда! Другие – враньё!

Тогда вперёд выходит артельный старшина, злой как чёрт, и говорит:

– Это злокозненный навет! Паратикомбер из мести наговаривает, будто я отравленную муку привёз! Всё оттого, что он хотел на моей дочке жениться, но получил отказ. А настоящая порча вот отчего! – Хемберменбер прямо на меня дрожащим пальцем указывает. – Вот от этой штуки порча! Малохольный ручку у ней крутит и на нас свою болезнь накручивает!

Я такого подвоха не ожидал. Начал отпираться изо всех сил: ничего, мол, не накручиваю. А сам думаю: кто его знает, может, так оно и есть? Мало ли, что мне жирная цыганка подсунула?

Народ приступился, хотел было разбить тренькалку, но папаша Хемберменбер всех остановил.

– Неизвестно ещё, что вылезет из этого приспособления, если поломать, – сказал он. – Лучше коробку не будем трогать, а изгоним этих двоих из города на веки вечные, тем более, что их, вроде как, при дворе у графа давно заждались.

На том и порешили. Выдали нам с Жумсом лодку и велели завтра же поутру убираться, куда угодно, а в Новый город больше носа не совать.

Матушка и Селия, услыхав такой приговор, разрыдались. Признаться, я и сам всплакнул. А проклятый Жумс Паратикомбер не проронил ни слезинки.

Так или иначе, пошёл я собираться в изгнание, а тренькалку богомерзкую хотел прямо на площади оставить. Только люди сказали, что им такого подарка не нужно, и велели инструмент забрать с собой.

Матушка с женой снарядили меня в дорогу. Лёг я ночевать в последний раз дома, а мне не спится. Лихорадка всё сильнее, и мысли разные в голове путаются. «Как, – думаю, – со слабым здоровьем буду на чужбине жить? Помру, наверное, где-нибудь в канаве». Потом другое на ум приходит: «А ну вдруг Жумс прав, и вся отрава от хлеба?! Так, пожалуй, дома ещё быстрее помрёшь, а у князя при дворе, глядишь, и в самом деле прославимся».

Ворочался я так, ворочался, и тут слышу, будто дверь скрипнула, и из дома вышел кто-то. Я в окно выглянул, смотрю – во дворе под луной Селия с Жумсом беседует о чём-то, да ещё и за руки его держит! «Ага! – думаю. – Вот когда всё на поверхность выплыло!»

Хотел я на улицу выскочить, чтобы застать любовников врасплох, но пока поднимался, пока куртку искал да сапоги натягивал, Селия уже сама вернулась.

– Что же это за паскудство такое?! – спрашиваю я жену.

А она отвечает спокойно, словно и нет за ней никакой вины.

– Это, – говорит, – не паскудство, а настоящая любовь. Наконец-то после стольких лет мы с господином Паратикомбером друг другу душу открыли, и теперь уже не расстанемся до самой смерти. Я вместе с ним в изгнание отправлюсь. Сейчас он кое-какие дела доделает, придёт сюда, и надо будет на пристань идти. Так что собирайся быстрее.

Смотрю я Селии в глаза и вижу, что она твёрдо решила к Жумсу переметнуться. Такая меня тогда обида взяла, что даже лихорадка немного отступила.

– Как же так?! – спрашиваю. – Неужели я хуже плешивого стихоплёта?! Ты посмотри – у него и зубов-то нет, и рожа вся в морщинах.

– Что ж теперь? – пожимает плечами жена. – С зубами-то вас много, а любит меня только один Жумс.

Я по характеру человек тихий, но тут не стерпел и начал ругаться дурными словами.

– Сволочи вы! – кричу. – Подлецы! Если надеетесь, что после такого я стану для Паратикомберовых стишков на тренькалке играть, так не на того напали! Ищите себе другую музыку, а я вас знать не желаю! Как появится Жумс, я ему голову разобью!

Тут матушка проснулась, выяснила в чём дело, поохала, а потом начала меня урезонивать. Мол, в жизни всякое приключается, тем более, когда дело доходит до любви. А с Жумсом ругаться не нужно. Жумс – человек бывалый, и ещё неизвестно, кто кому голову разобьёт. К тому же, с ним на чужбине я как-нибудь, наверное, проживу, а в одиночку – загнусь в скором времени. Да и жена – такая штука, что её можно где угодно новую найти, если понадобится.

Покричал я, покричал, да и угомонился. «Что ж, – думаю, – раз пошли несчастья чередой, то ничего с этим не поделаешь и остаётся только терпеть».

Тут как раз Жумс к нам стучится, запыхавшийся весь.

– Пойдёмте скорее! – говорит. – Пора в путь отправляться.

А про дело с моей женой – ни слова, и на меня даже не глядит.

Взяли бабы мешки, я – тренькалку, и отправились мы на пристань, хотя до рассвета ещё было далеко. Я нарочно впереди пошёл, чтобы ни Жумса, ни Селии не видеть и лишний раз себя не расстраивать. Идём молча, только матушка немного всхлипывает перед разлукой. И тут вдруг колокол зазвонил.

– Никак пожар! – всполошилась матушка. – Надо бы на подмогу спешить!

– Вот ещё! – говорю. – Они меня из города выгнали, а я им пожары туши! Пускай сами разбираются!

И Жумс меня поддержал: мол, это теперь не наше дело.

Вокруг народ на улицу повылазил, суетится, спрашивает, где и что горит, а мы мимо идём. Так добрались почти до самой площади, и тут слышим за спиной крики:

– Держи Бешенного! Это он амбары подпалил!

Я обернулся и вижу: бегут к нам люди с кольями, и папаша Хемберменбер впереди. Я ничего толком понять не успел, а Жумса уже под руки подхватили.

– Бей поджигателя ! – вопит папаша Хемберменбер.

А Жумс ему в ответ:

– Я вас, дураков, спас от страшного яда из отравленной муки! Вы меня благодарить должны!

Его сразу и поблагодарил кто-то колом по лбу. Жумс упал, а его обступили и давай лупить чем попало.

Тут Селия как закричит, будто из неё душу вынимают:

– Не троньте его! Не троньте! – и бросилась людей от Жумса оттаскивать.

Её раз отпихнули, потом стукнули, потом посильнее наподдали, чтобы не мешала, а она всё не отстает, кровь утирает и лезет вперед, старается Бешенного спасти.

Я при виде всего этого растерялся и не знал, что подумать. Вроде бы, мне и приятно, что Жумса колотят, но, вроде бы, и боязно. Люди-то, смотрю, злые и не отступятся, пока до смерти не забьют. Оно и понятно: амбары с хлебом поджечь – хуже преступления, наверное, не бывает.

Паратикомбер сначала выкрикивал что-то, кажется, стихи читал, но после какого-то удара вдруг захрипел, умолк и перестал даже голову руками закрывать. Тогда Селия завизжала так, что я подумал, у меня в ушах лопнет:

– Убийцы! Убийцы! – кинулась на своего папашу и вцепилась ему прямо в шею.

Артельный старшина под горячую руку и стукнул дочурку прямо в висок. То ли у него в кулаке свинчатка была, то ли ещё что, но только, несмотря на шум и гвалт, я услыхал, как у Селии голова хрустнула. Бывшая моя жена повалилась навзничь. Папаша Хемберменбер в запале ещё пару раз её пнул, но потом опомнился, сел рядом и давай тормошить. А она не встаёт.

Люди меж тем измолотили Жумса до кровавой каши и притомились. Стоят, дышат, папаша Хемберменбер возле убитой дочки плачет, а колокол звонит, не умолкая. Потом вдруг все разом на меня глаза подняли.

– Наверняка и этот помогал амбары поджигать, – говорит кто-то.

– Что вы! Что вы! Сын мой всё это время дома спал! – заголосила матушка, но её никто слушать не собирался.

Вижу, люди ко мне двинулись. У всех кулаки в крови, и глаза красным налиты. Надо бы мне бежать, да только понимаю, что догонят. Тут моя ладонь сама собой легла на ручку тренькалки. Вспомнил я, что жирная цыганка в крайнем случае велела на себя эту ручку крутить. «Ну, – думаю, – какой же ещё случай крайний, если не этот?» И провернул тренькалку в неправильную сторону.

Один раз звякнула леска, другой, и зазвучала музыка задом наперёд: мат-ад-ад-ат-мат, мат-ад-ад-ат-мат. Как будто всё на свете не так, а иначе. Как будто дождь летит на небо, а трава врастает в землю, а дитя в мать залазит. Жуткое дело – такое слышать. Но я, как начал играть, остановиться почему-то уже не могу. Рука сама собой наворачивает.

Люди замерли, вытаращили глаза. Смотрю: волосы у них дыбом поднимаются, а кожа и тут и там подёргивается, как у взбесившейся собаки на загривке.

А потом началась корча. Первой она матушку скрутила. Вывернуло у неё вдруг руки, как у людей не бывает, ноги в стороны раскорячило. Начала матушка кругами ходить и подпрыгивать, будто пляшет. Следом за ней кто-то упал на четвереньки и заскакал чёртом. Потом уже и все, кто рядом был, пустились в такие страшные пляски, что не дай Боже ещё раз это увидеть. Вот и артельный старшина убитую дочку свою оставил и принялся кувырки выкидывать. Я ручку кручу не туда, не прекращаю.

Дьяволова музыка разгоняется, продирает до самого хребта. Так она разошлась, что за ней и колокола не слышно, а на площадь со всех сторон собираются люди. И никто обычным порядком не идёт. Иные скачут, иные кубарем перекатываются, иные вообще вытворяют непонятно что. Бабы подолы выше голов задирают, мужики пускают ветры так, что треск стоит, детишки сами себя за язык ногтями тянут. Старухи с чёрными руками приползли на брюхе, хохочут. Девицы-перестарки с разбегу бьются о стены до крови. Народ кишмя кишит, падает, на лица друг другу наступает. Вой, визг и смрад стоит, и всё это непотребство закручивается вокруг тренькалки, как водоворот.

Начало мне мерещится, будто весь мир наш пошёл трещинами, а вокруг вовсе не люди, а демоны и химеры, которые из этих самых прорех выбрались. И сам я – точно такой же, их музыкант.

Колокол давно умолк. Со стороны амбаров приполз огонь и начал забирать дома вокруг площади. За звоном тренькалки не слышно, как пожарища трещат. Да и кому какое дело, когда вокруг такая пляска?

Солнце взошло, и солнце закатилось, а я злодейскую музыку не прекращаю. Многие танцоры повалились наземь, а другие об них спотыкаются. Я дрожу от лихорадки, шкуру на ладони содрал, кровь на землю капает, а мне это даже как будто в удовольствие. Кругом проваливаются прогоревшие крыши.

«Господи, Боже мой! – думаю. – Господи, Боже Милостивый!» – а больше ничего думать не в силах. Мир померк. Я мотал, мотал головой, чтобы его обратно вернуть, но не выходило ничего, кроме вывернутой музыки. Только она осталась, и я сам себя позабыл.

Сколько пробыл я в таком забытие – не известно. Может быть, и навсегда бы там остался, но только слышу, будто сквозь дьявольскую музыку пробивается стук, сначала слабый, издалека, а потом – ближе. Открыл я глаза, вижу черноту, а через неё идёт отец Эколампадий и посохом стучит. Подошёл он ко мне, поднял посох и пронзил тренькалку с размаху. Механизм заскрипел, заскрежетал, рукоятку заклинило, и моя ладонь с неё сорвалась со страшной болью, от которой слёзы брызнули. Слезами промыло глаза, и только тогда я смог ясно видеть.

Смотрю: вся площадь бездыханными телами завалена, вокруг пепелище, а рядом отец Эколампадий посохом тренькалку крушит. Расколотил он её так, что остались только щепки и шестерёнки, а потом повернулся и пошёл куда-то.

Я ему кричу:

– Постойте, святой отец! Что теперь делать-то?

А он не поворачивается – идёт себе да идёт, через мертвецов перешагивает. Тогда я вспомнил, что священник-то наш глухой, и кричать ему нужно в самое ухо.

Догнал я отца Эколампадия, снова спрашиваю, что делать.

– Ступай себе, куда знаешь, – ответил священник, – а я мёртвых хоронить буду.

Хотел я сначала священнику помочь, а потом думаю: что от меня толку со слабым здоровьем да с содранной рукой? Отыскал я среди туловищ мешок с припасами, что мне матушка с бывшей женой собрали, и поковылял на пристань. Сел там лодку, оттолкнулся от берега и поплыл, куда вода течёт. Так теперь и шляюсь без малого десять лет.

 

***

Рассказал я вам историю о райской тренькалке, а к чему рассказал-то? К тому, что кажется мне, будто хлеб в ваших местах погребом отдаёт. Но это уж вы сами решайте, так оно или нет.

А теперь, если кто желает и готов заплатить по четверти пфеннига, я готов вам сыграть что-нибудь на флейте.

Мат-ад-ад-ат-мат, мат-ад-ад-ат-мат.


Оцените прочитанное:  12345 (Голосов 3. Оценка: 4,33 из 5)
Загрузка...