Ник Ромаззо

Ход Галатеи

Дебют

Наследный принц Эдельгард являлся счастливым обладателем шести футов росту, в меру широкими плечами, сильными руками и томным синим взглядом. Принц покинул королевский дворец, собираясь на охоту, но что-то пошло не так, видимо, вмешались Силы Тьмы, и наследнику престола вместе со своей челядью пришлось остановиться на ночлег в ближайшей к лесу деревушке. Самым достойным жилищем для августейшей особы оказался каменный, с широкой черепичной крышей двухэтажный домик деревенского старосты. Надо заметить, у старосты кроме уютного дома имелась жена, два подростка-близнеца сына и премилая дочь на выданье. Так что все как будто бы складывалось весьма удачно, и все могли остаться довольны...

Однако необходимо уточнить, что выражение «Силы Тьмы» прозвучало отнюдь не риторически. Кому-то из потустороннего мира отчаянно требовался дворцовый переворот. Старого короля непременно следовало свергнуть, или, на крайний случай, хотя бы уж скомпрометировать. Неизвестно, отчего возникла такая нужда, вполне вероятно, что эти интриги, хитросплетения и рокировки вообще не имели никакого смысла, а всего лишь предполагались для утех, увеселений и злорадства. Но, тем не менее, в целях осуществления коварных замыслов оказался задействован широко известный в определенных кругах маг и чародей Олло.

Именно действиями и стараниями упомянутого Олло и объясняется все случившееся далее.

Принца Эдельгарда в доме деревенского старосты ожидал поистине королевский прием. Комнаты сверкали чистотой, под потолками покачивались пестрые гирлянды, а ароматы чудесных цветов в дорогих вазах могли соперничать лишь с запахами вкуснейших яств, густо наставленных на огромном столе в гостиной, где хозяева радушно потчевали инфанта и его приближенных. Чего только не было на этом щедром столе: жареные утки и поросята, паштеты из кролика и гусиной печени, кровяные колбаски, сочные котлеты и телячьи отбивные, сдобренные салатами из свежайших овощей, гарнирами из стручковой фасоли и соцветий отварной брокколи. И это еще дело не дошло до десерта!

Понятно, что наследника престола трудно удивить разносолами; разумеется, он видывал и едал блюда поизысканней и поэкзотичнее, но все, что он отведал за этим столом – поражало его необычайным насыщенным вкусом и совершенной степенью готовности. Вначале он вяло и демонстративно неохотно, как и положено аристократам, откушал этого, отщипнул сего, надкусил того... Но даже его закаленные многолетними дворцовыми тренировками манеры не выдержали, и он сдался. Подняв голову, он внимательно посмотрел на сельского старосту, невысокого средних лет толстячка, на его пухленькую жену, на их очаровательную голубоглазую дочь лет двадцати (младшие отпрыски во избежание непредвиденных выходок были предусмотрительно отправлены наверх). И староста, и его супруга, и дочь, затаив дыхание, всматривались в лицо принца, подобострастно дожидаясь его слов. А принц сказал следующее:

– Все необыкновенно вкусно приготовлено. Я за свою жизнь немало перепробовал самых разных блюд почти всех кухонь мира, вы понимаете... Но настолько вкусной еды еще отведывать не приходилось. Могу я узнать, кто приготовил эти угощения?

– Наша дочь, ваше Высочество! – заволновался староста.

– Дочка, Ильса, она! Сами видите, какая красавица, а еще и повариха отменная! – вторила ему жена.

Ильса же молча опустила глаза, и сделала реверанс.

– О, это вы! – удивился принц. – Просто невероятно! Вы еще так молоды, но уже достигли совершенства в поварском искусстве!

– Это дар, ваше Высочество, врожденный дар! Она даже не училась нигде! А любое блюдо, что возьмется приготовить, получается непревзойденно вкусным!

– Вы еще манной каши ее не пробовали, ваше Высочество! Обычная манная каша в руках Ильсы становится откровением! Она подаст вам ее на завтрак!

– Отчего же на завтрак? Манная каша готовится недолго. Я желаю отведать ее сегодня же! – потребовал принц.

– Конечно, конечно, – засуетились хозяева. – Сейчас Ильса спустится вниз и приготовит...

И Ильса, снова присев и поклонившись, покинула гостиную. Но только очень опытный знаток человеческой мимики догадался бы, как она недовольна.

Недовольна же она была потому, что все кушанья, которыми восторгался принц, как оказывалось, готовились не ею, а хорошенькой молоденькой кухаркой, взятой в услужение всего за несколько дней до приезда принца. Эта девица неделю назад промозглым поздним вечером постучалась в дверь деревенского старосты, и, озябшая и голодная, попросилась на ночлег.

 

Вторжение

Я шла в густых сумерках с розовой полоской заката по грязной деревенской улице. Сложно одним словом передать все чувства, меня переполнявшие. Для начала, меня очень пугало то, что ощущала я себя – собой – всего несколько минут. Я ничего не помнила о своем прошлом. Но зато я точно знала, куда иду. И что мне предстоит сделать. Хоть что-то успокаивало....

Вот и этот серый домик в два этажа с широкой, почти до земли двускатной черепичной крышей. Я робко (на самом деле этой робости не испытывая) постучала в деревянную, с коваными перетяжками, дверь. Конечно же, меня впустили. Но то, что мне предложили в качестве ужина, есть было невозможно. И я, подчиняясь внутреннему приказу, испросила разрешения приготовить себе еду. Я не знала, умею ли готовить. Я действовала лишь как механизм, в который заложена программа. Но, надо заметить, программа высшего качества, потому что уже через четверть часа все домочадцы столпились у дверей кухни, влекомые ароматами, источаемыми моей стряпней. Так я узнала, что приготовление пищи – мой особый дар. И так я осталась в этом доме.

Хозяева оказались очень добродушными. Выделили мне на первом этаже маленькую комнатку, определенно бывшую ранее чуланом, и не запрещали играть с детьми. Разумеется, избалованные близнецы Бьер и Пьер любили проказничать, но мы легко нашли общий язык, хотя бы потому, что я закрывала глаза на их шалости, позволяя таскать пирожки, меренги и печенье прямо с противня. А вот с Ильсой, старшей дочкой, отношения у нас не заладились. Она всегда фыркала, если ей говорили обо мне, упорно не замечала моего присутствия, однако все приготовленные мною кушанья уминала за обе щеки, и даже отдала мне пару своих старых, но вполне еще пригодных для носки, платьев. Хотя, думаю, к этой жертве ее сподвигла госпожа Трита, жена старосты.

Несмотря на полное отсутствие воспоминаний о прошлой моей жизни, на любой вопрос приютивших меня людей у меня всегда был готов нужный ответ, срываясь с языка легко и машинально.

– Как тебя зовут, дитя?

– Ингел, господин.

– Откуда ты?

– Из деревеньки Арлимес, что на севере отсюда.

– Даже не слышал. Это, наверно, очень далеко?

– Да, господин. Я шла очень долго. А один раз добрые люди подвезли меня на повозке.

– Что же случилось у тебя такого, что ты ушла из дому?

– Отец привел молодую жену, сразу после смерти мамы, и ей очень не понравилось, что я все еще живу в отцовском доме.

– Бедняжка... Но ведь тебя все равно хватятся, отец будет искать тебя!

– Конечно... Но можно я поживу какое-то время у вас, пока страсти улягутся?

 

Помимо исчерпывающих ответов, берущихся невесть откуда, хотя долей секунды назад я и сама не подозревала о тех или иных подробностях своей биографии, меня обескураживало внезапное появление все новых способностей. Умение из зауряднейших продуктов изготавливать деликатесы я открыла для себя в первые полчаса своего сознательного существования. О втором своем даре узнала на другой день, когда, находясь в комнате хозяйки, госпожи Триты, и, весело болтая с ней о всяких пустяках, я расчесывала свои длинные, легко запутывающиеся волосы. И, не рассчитав силы рывка, уронила расческу на пол. Расческа, подпрыгнув, исчезла под кроватью, так что мне пришлось опуститься на колени, чтобы поднять ее. Когда же я приподняла свисавшее почти до ковра кружевное покрывало, то увидела свою деревянную расческу, а рядом – лежавшую на брюхе улыбающуюся корги.

До этой минуты я не знала, что у хозяев есть собака. Но, увидев ее, поняла, что в меня заложен дар повелевать кошками. Любая представительница кошачьего племени подчинилась бы малейшей моей прихоти. Очевидно, это должно было бы мне пригодиться... Но в доме не оказалось кошек... Только корги. И я, признаться, даже забеспокоилась о том, как отнесется собачья душа к моей кошачьей власти, ведь собаки не ладят с котами... Однако расческу все равно необходимо было поднять. И я, зажмурившись, протянула к ней руку. И, уже ощущая дерево расчески в ладони, почувствовала теплое и влажное прикосновение нежного язычка. Я мысленно выдохнула: способность повелевать кошками, по крайней мере, не вызывает у собак антипатии.

А еще к концу этого же дня я поняла, что, для того, чтобы знать, о чем говорят между собой хозяева, мне не обязательно присутствовать возле них лично. Достаточно лишь на мгновение прикрыть глаза, и почувствовать, как невидимо-эфемерная часть меня свободно перемещается по всем комнатам, словно для нее нет никаких препятствий. Эту призрачную меня никто не замечал, я же всегда была в курсе всего, что происходит в доме старосты. Весьма ценный дар, хотя, признаться, порой совсем не доставляющий удовольствия.

Но больше всего меня сбивали с толку и приводили в растерянность мои внезапно появляющиеся воспоминания. Изначально вся моя предшествующая жизнь словно и не существовала вовсе. Однако за те дни, что я прожила в этой деревеньке, на меня несколько раз неожиданным озарением обрушивались образы, которые я не могла ни объяснить, ни отвергнуть.

В одном из них я была всего лишь замыслом; еще не понимала слов, не знала названий вещей, действий и эмоций, как безымянная бесплотная субстанция; идея, пришедшая на зов создателя.

В следующий раз я, уже обладая телесной оболочкой, ощутила себя в странной комнате, заставленной необычными вещами, будь то скелет мантихоры, череп единорога, белоснежные крылья ангела, корни мандрагоры или цветы растения Лиодо, и все это – в слегка искаженном, дымчатом виде, словно я находилась в прозрачном стеклянном сосуде с мутноватой жидкостью.

Затем я увидела себя в середине той же диковинной комнаты, в самом центре нарисованной на полу белым зловонным порошком пентаграммы, по углам которой горели красные свечи и светились непонятные символы. Мои глаза должны были быть закрыты, но я с трудом приподняла веки, пытаясь разглядеть человека, шагающего вокруг пятиугольника и бормочущего слова на непонятном языке. Он среднего роста, в длинном приталенном сюртуке, с черными растрепанными волосами и чуточку безумным взглядом, в котором бликами отражались огоньки красных свечей. Он не догадывался, что я видела его, что знала о его колдовстве, направленном на меня, что вообще способна думать и чувствовать. Я хотела сказать ему об этом, но тут мои веки потяжелели, и я погрузилась в глубокий, словно смерть, сон, очнувшись от которого, обнаружила себя бредущей по темной улице к дому деревенского старосты....

 

Миттельшпиль

Ингел взбивала легкий сливочный крем для изумительного трехъярусного торта, когда к ней на кухню ворвалась раздосадованная Ильса, а следом и ее родители.

– Ингел, детка, отложи все, и приготовь манную кашу! – взмолился староста.

– Тебе нужно срочно ее приготовить, а Ильса отнесет наверх, – вторила ему жена.

И только Ильса с презрительным видом смотрела в огонь печи.

– Хорошо. Как скажете, – пожала плечами Ингел.

Отставив миску с нежнейшим кремом, она плеснула свежего молока в маленькую кастрюльку, и поставила ее на печь. Затем смешала манную крупу с сахаром, ванилью и сухим молоком, добавила щепотку соли, и всыпала приготовленную смесь в закипевшее молоко, прошептав три коротких, звучных слова. Но никто на это не обратил внимания. Все с тревогой следили за минутной стрелкой больших настенных часов, висевших над разделочным столом.

Через несколько минут Ингел подала Ильсе тарелку с манной кашей, источавшей невероятно аппетитное молочное благоуханье. Кусочек тающего сливочного масла вносил свои сытные нотки в этот букет головокружительного аромата.

С серебряным подносом в руках Ильса появилась в гостиной, где томился принц в ожидании обещанного лакомства. И вот уже вожделенная тарелка перед ним; он, аккуратно поддев кашу ложкой, попробовал и воскликнул:

– М-м-м... О, это великолепно!

Он с жадностью съел еще и еще... После чего уронил ложку на пол, замер на несколько мгновений, коротко вскрикнул... И в тот же миг принцев стало двое. Оба в одинаковых костюмах, оба одновременно вскочили со стула, сделавшегося вдруг узким для двоих; один из принцев подбежал к Ильсе, и, целуя, принялся раздирать на ней одежду, приговаривая:

– Ты прекрасна, ты прекрасна...

Другой как будто пытался остановить его, но лишь повторял:

– Одумайся, Эдель, одумайся... – и заламывал руки.

На крики Ильсы, старосты и его жены прибежали соседи и люди принца, начался ужасный переполох, потому что, во-первых, успокоить принцев никак не удавалось, а, во-вторых, то, что принцев оказалось двое – крайне будоражило умы подданных королевства.

Ингел эта шумиха не интересовала. Сразу же после приготовления манной каши она продолжила взбивать воздушный крем. Неожиданно дверь кладовки, где хранились запасы продуктов, распахнулась, и оттуда шагнул человек в длинном сюртуке, с черными всклоченными волосами и сияющими глазами на бледном лице.

– Ингел. Нам нужно уходить. Не бойся меня. Я твой друг.

– Я знаю, кто ты, – чуть улыбнувшись, сказала Ингел, отложив венчик и снимая передник.

Незнакомец слегка повел бровью, но ничего не ответил, лишь схватил Ингел за руку и потянул в кладовку. Там на полу синими искорками переливался нарисованный круг, в который они оба встали. Незнакомец произнес заклинание, линия круга вспыхнула, в воздухе запахло серой и аммиаком, и человек в сюртуке и Ингел исчезли.

 

Эндшпиль

Ингел и волшебник, которым оказался тот самый знаменитый чародей Олло, шагали по хорошо накатанной грунтовой дороге, ведущей к маячившему уже своими стенами и башнями городку. В этом городишке наиболее известной достопримечательностью была единственная на всю округу психиатрическая лечебница. Правда, пока Ингел еще не догадывалась об этом, с любопытством прислушиваясь к негромкому бормотанью своего необычного спутника.

– Кажется, затея удалась. В стране точно найдутся бунтари, готовые с радостью узнать, что наследных принцев два, и они близнецы. Колдовство продержится недолго, но достаточно, чтобы смутить неблагонадежных... Князь Тьмы определенно будет доволен Олло... Только как быть с этой куклой? Одним заклинанием уже не уничтожишь. Жаль растворять такую красоту в кислоте... Живая плоть, хоть и без разума, только рефлексы и магия... Сойдет за сумасшедшую...Может, еще когда пригодится.

Ингел пробовала возразить, сказать хоть что-то, но не смогла открыть рта, словно действовало какое-то заклятье.

А волшебник тем временем продолжал говорить сам с собой:

– Уже двести лет живу среди людей, и ничего не меняется. Слишком броски они на внешнее, на антураж и браваду, а глубина вещей остается для них скрыта. Никто не поможет одинокому демону...

И тут в мозгу Ингел ясно и четко, словно из разноцветных кусочков смальты, сложилась вся картина. Олло не был человеком. Он – демон, за серьезный проступок обреченный жить среди людей и выполнять их капризы. Ингел, конечно, не знала, в чем он провинился, но чувствовала в нем печаль и сострадание ко всему живому, ведь даже с ней он, как истинный демон, мог расправиться совсем иначе... И другое, что поняла Ингел – это то, что он по-прежнему не догадывается о присутствии в ней мыслей и чувств. Она задумывалась им как голем, послушная марионетка, покорная исполнительница магических приказов, но слишком много души, очевидно, вложил он в нее... Хотя – какая душа у демона? И есть ли она вообще?..

Но, тем не менее, колдуя над ней, создавая ее, он, сам того не подозревая, отдал ей частичку себя, и она ожила по-настоящему. Только как сказать ему, если он, считая ее механической игрушкой, приказал ей закрыть рот и молчать? Как снять эту печать безмолвия?

Вот они уже у ворот лечебницы, вот уже поднялись по ступенькам. Олло нажал на кнопку дребезжащего звонка, дверь открылась, и, после минуты объяснения с привратником, они направились вслед за дежурным санитаром по пропахшему хлоркой коридору. Врачи, больные, санитары и сиделки сновали по коридору взад и вперед, и всякому, кто заглянул бы в лицо девушки, следовавшей за проводником по этому аду, стало бы ясно, что она – явная кандидатка в пациентки лечебницы, столько отчаяния было в ее серых глазах и в судорожной улыбке прекрасных губ.

Лестница. Второй этаж. Санитар ушел вперед. Ингел, собрав всю свою волю, толкнула первую попавшуюся дверь, и, с трудом выдавив из себя слова:

– Нам нужно поговорить... – шагнула в проем двери, увлекая за собой и волшебника.

Он, вероятно, очень удивился, но позволил ввести себя в эту маленькую подсобную комнатку с ведрами, щетками и бутылями с моющими средствами.

– Как ты можешь говорить то, что в тебя не заложено? – задумчиво произнес он, и легонько щелкнул пальцами.

Словно невидимая оболочка вокруг Ингел лопнула и рассыпалась искрящейся пылью.

– Послушай, Олло, – быстро заговорила Ингел. – Ты упрекаешь людей в том, что они недостаточно глубоко заглядывают в суть вещей, а сам недалеко от них ушел...

Волшебник, усмехнувшись, развел руками:

– Наверно, это заразно...

– Не отшучивайся. Ответь мне... Ты – демон?

– Ты задаешь странные вопросы... Если даже на миг отвлечься, что ты – мое творение...

– Не уходи от ответа. Скажи правду. Ты – демон? Скажи правду! – словно заклятие повторила Ингел. И, наверное, это заклятие подействовало, потому что волшебник нехотя ответил:

– Да. Я демон.

– Ты счастлив? Скажи правду! Ты счастлив?

– Нет. Не счастлив.

Ингел секунду помолчала, собираясь с мыслями, затем продолжила:

– Олло, я помню, как ты создавал меня; с того самого момента, как мысль обо мне появилась в твоей голове. Мне понятны и твоя печаль, и опустошенность, и невозможность избавиться от проклятия вечного одиночества в этом безразличном мире. Но мы можем все изменить. Переломить ход судьбы. Разрушить проклятие. Мы можем – вместе!

Услышит ли он ее? Поймет ли, что очень нужен ей, и что она – та единственная, кто может спасти его? Ингел не знала, что он ответит ей, боясь услышать его слегка безумный смех, после вспышки которого он потащит ее дальше по коридору, где ее будут опаивать лекарствами и лечить электрическими разрядами. И в панике она силами воли и магии послала приказ всем кошкам, живым и нарисованным, вышитым на думочках крестиком и отлитым в пластике, стекле и бронзе, всем кошкам в радиусе ста миль, чтобы они мчались спасать ее...

Но тут Олло светло улыбнулся, и прижал ее к груди:

– Так значит, мне не показалось? Неужели это возможно? Я уже совсем отчаялся...

И кошкам был дан отбой.

 

 


Оцените прочитанное:  12345 (Ещё не оценивался)
Загрузка...



Оцените прочитанное:  12345 (Ещё не оценивался)
Загрузка...