Динь-динь-динь

– В лу-у-унном сиянии снег се-е-еребрится, вдоль по доро-о-оге троечка мчи-и-ится... – страстно выводил гнусавый тенорок. Из кухонного окна вместе с ним летели одуряющие запахи ржаных блинов и рассольника с потрошками.

Утроба сжалась, заскулила голодной собачонкой. Но Игнат – угрюмый, нахохленный – остался по-каменному неподвижен. Ливрейную шинель давно засыпало первым снегом, однако ни холод, ни голод не могли заставить его покинуть крыльцо. Игнат сидел на заднем дворе, смаргивая с ресниц снежинки, и неотрывно глядел на кулон чистого серебра, зажатый в руке.

Поддев ногтем, он распахнул створки. Быстрой вспышкой блеснуло золото, и в дрогнувшую руку выпал завиток волос цвета гречишного мёда. Игнат с вожделением поднёс его к лицу, провёл им о обветренным губам. Ноздри затрепетали, вбирая знакомый, запретный, мускусный запах. Да. Обладательница этих волос душилась крепким парфюмом. Но для Игната её аромат был навеки сладковато-железным... Кровяным...

Рука, на которой не было мизинца, вдруг конвульсивно сжалась. «Выжидай – не выжидай, а надо решаться», – подумал Игнат, ощутив, как ледяные булавки страха вонзились в подушечку-сердце. Следом накрыла тоска: опустилась на голову подгнившей дерюгой, вмяла в тесный мешок. Дыхание перехватило, лишь стоило разок подумать, что если струсит – не видать ему Настеньку, как своих ушей. Только вот эта прядка и останется.

Грубые пальцы разобрали локон на сусальные золотинки, снова скрутили в тугой завиток. Скрипнула дверь, и на пороге, сладко потягиваясь, показался младший лакей – Прошка. Физиономия лоснится, точно щедро намасленный блин, ливрея – неподобающе расстёгнута, а уж улыбка...

– О! Игнатка! – обрадовался он, приметив сидящего на крыльце, – и тут же плюхнулся рядом, по обыкновению горя желанием рассказать историю. – Ты вот прохлаждаешься, а я...

Неисправимый бабий ходок, Прошка славился не столько своими похождениями, сколько неуёмной страстью к россказням о них и готовностью влить похвальбу в уши любому встречному. Хотели его при этом слушать или нет – вопрос другой.

– …зажал я, значит, Дуньку под лестницей, юбку до головы задрал – а ляжки у ней белые, что твоя простокваша! – и да-а-авай работать. Ввинчиваюсь я, ввинчиваюсь, а тут вдруг шаги...

Игнат слушал вполуха, стискивая прядь с медальоном холодными пальцами. Убрать бы от греха подальше, пока Прошка не заметил.

– …Дунька взвизгнула поросёнком, прыснула в одну сторону, я – в другую. Да в Карла Карлыча и врезался. Он аж позеленел весь! «Што здэсь дэлать?!» – вопрошает. Вылитый Кощей. А я что? Физию херувимчика состряпал, рот до ушей, хоть завязочки пришей. «Авдотью, новенькую нашу, отчитывал, – говорю. – Ходит в драном платье, неряха эдакая! Непорядок!» Ну Кощей наш, поборник порядка, и расслабился, в Иванушку-дурачка обратился. «Правильно, Прохор! Молодьец!» Ушёл, в общем, довольный, а я – нырк за Дунькой в кладовку и...

– Понесёт – отвечать будешь, – мрачно перебил его Игнат.

Прошка только рукой махнул. По его собственному выражению, он «пол-Москвы обрюхатил». И, похоже, муками совести от этого особенно не терзался. Даже, наоборот.

– Знатно я с ней потешился, не единожды успел, – облизываясь, снова забалаболил Прошка...

...И вдруг в кои-то веки заметил, что слушатель не истекает от его рассказа завистливой слюной.

– Э, да ты чего? – обиженно вскинулся он. – Я про баб ему толкую, да смачно так, а он... О! – Прошка заулыбался по-другому: хитро, с издёвочкой. Придвинулся ближе. – Да ты говеешь никак? И давно?

Игнат промолчал. Но рука, сжимавшая локон, предательски задрожала. Прошка подсел впритык, обнял одной рукой за плечи и зашептал в ухо, обдавая запахом чеснока:

– Это ничего, ничего! Пойдём сегодня на Сретенку, а? Там кабачок один есть. Девки – ух! Сдобные, красные, что наливные яблочки! Коленки фильдипёрсом обтянуты, на платьях разрезы, а под ними всё так и эдак... Декольте до пупа, глянешь – закачаешься!..

Игнат промычал неопределённое, заёрзал под вцепившейся рукой – скинуть бы, да прогнать к чёрту – но тут Прошка гусаком вытянул шею и углядел-таки, шельмец, прядь золотых волос.

– Не хочешь продажных? Понимаю-понимаю... – Прошка мечтательно прищурил масляные глаза, похотливо причмокнул. – Сам бы Настасью Филадоровну на столе разложил. Прямо в кабинете у её папень...

Договорить Прохор не успел. Какая-то сила сбросила его с крыльца и обрушилась снежной лавиной сверху. Мелькнули глаза Игната – круглые, выпученные в своей звериной злобе – и Прошка заверещал недобитой свиньёй:

– Пусти! Пусти, погорячился я! Знаю, что ты с ней лямуры крутишь!..

– Знаешь? – до ужаса спокойным шёпотом повторил Игнат – и взялся медленно отгибать Прошкин палец. Раздался отчётливый треск, Прошка заорал:

– Пусти, падла! Хочешь, чтоб хозяину рассказал?! По кнуту соскучился?!

В глазах Игната заплясали невиданные доселе безумные огоньки. Он пригнулся ближе, ощерился, показав неровные желтоватые зубы.

– Твоя правда! Соскучился! – рычаще рассмеялся он и без предупреждения съездил Прошке по носу. Потом – скользнул в сторону, освобождая его.

Бывший пленник вскочил, брызгая юшкой. Смазливая рожа перекосилась.

– Дурной и ведьмачка! Два сапога пара! – ненавидяще выплюнул он и кинулся прочь.

Игнат проводил его насмешливо-презрительным взглядом. Труслив был Прошка. Труслив и легкомыслен. Однако службу исполнял безупречно, за что и прощали ему мелкие грешки...

...А вот Игната однажды не простили.

Год назад он висел на верёвках под точно таким же небом, и кнут Филадора Петровича хлёстко плясал по его голой спине. Рисовал багровые узоры твёрдой, вымоченной в молоке бычьей кожей, что резала пуще всякого лезвия...

В гостиной ещё валялись осколки дорогого сервиза, когда хозяин взялся за свёрнутое гадюкой орудие. Крут был Филадор Петрович, крут без меры. Своими руками слуг наказывал, немногие выдерживали. Но кто оставался, скрепя сердце – на заработок не жаловался. Так и жили.

…Но тогда Игнату вовсе не хотелось жить. Ошмётки истерзанной плоти летели на заснеженный двор, и всякий удар кончался задушенным криком, когда сквозь мутную пелену боли и слёз Игнату почудился чей-то взгляд. Он приоткрыл веки. И правда. Аккуратная барышня в костюме для конной прогулки смотрела на него, чуть приоткрыв по-детски пухлый рот. На лебяжье-белое лицо сердечком падала непокорная прядь пшеничных волос, под вскинутой ветром вуалеткой темнели карие глаза с густо-вишнёвым блеском. Хозяйская дочка вернулась домой – и наткнулась на измученного лакейчика. Так и познакомились.

Вечером, когда едва живой Игнат в одиночестве лежал в людской, скрипнула дверь. Прошуршали юбки, и тоненькая рука кошачьими коготками провела по разлохмаченной, липкой от крови спине.

– Больно тебе, Игнат? Больно? – шепнула Настасья Филадоровна, склонившись так близко, что дёрнись чуть вверх – и можно поцеловать.

Игнат молчал. Не двигался. Терпел. Да только воздух в людской становился всё жарче, а спину кусало-царапало сильнее…

Напоследок барышня провела атласной ладошкой по его лицу. Улыбнулась, поймав жадный, мимолётный поцелуй. И ушла, упорхнула виденьем, облизывая влажные, красные пальцы и алые, будто в земляничном соке, губы.

Да. Не зря за глаза её ведьмой называли…

Любила Настасья Филадоровна кровь и на чужую боль смотрела по-хищному жадно. Да и как иначе, при таком-то сумасбродном папеньке с малолетства? Обликом барышня – барышней, а без ласковой материнской руки – всё равно, что китайская шкатулка с секретом. Неизвестно, что внутри скрывается.

Не одна и не две подружки, бывало, в соплях и слезах из её комнаты выбегали. Да что толку: на следующий день – снова здесь. Опять в жестокие фанты играют, а виной всему – жадность: кому-то Настенька черепаховый гребень даёт, кому-то – красивый перстенёк, сказочно-яхонтовый… Богат папенька, на подарки девочке не скупится, а она и рада передаривать… А кому-то: «Подставляй-ка ручку, душенька…» И спицей да иголкой в запястье – р-раз!

Наиграется-натешится Настенька, утрёт горючие слёзы подружкам… Да и всё равно отблагодарит за страдание, за каждую капельку крови наградит богатой заморской диковиной…

…И только для Игната она другие подарки припасала.

***

В тот день гости прибывали бесконечным потоком – едва успевай разгружать багаж и размещать. Выпятив покатую грудь, из двуколок ступали краснолицые мужи с воинственно-торчащими бакенбардами; мотыльками выпархивали барышни с газовыми шарфиками на цыплячье-тонких шейках. На прямых, как у циркуля, ногах шагали к порогу надменные офицеры, а странные, горбоносые типчики с подозрительным, по-цыгански жгучим взглядом, вразвалочку шли следом, и под их расстёгнутыми шубами виднелись рубахи алого шёлка, бесстыдно распахнутые на волосатой, как у медведя, груди.

Филадор Петрович Савенков привечал разную публику и слыл не только суровым хозяином, но и большим оригиналом по части празднеств. Любил устраивать большие гулянья в доме и всякий раз придумывал что-нибудь новенькое: то прикажет засыпать весь сад волжским песком и устроить «Арабские ночи» с шербетом и липкими финиками, то организует «Жаркую Абиссинию» с экзотическими фруктами и полуголыми, крашенными под негров, слугами… Праздники эти растягивались на неделю, и слава о них гремела по всей Москве.

Впрочем, что одним – хорошо, другим – ой как плохо. Нагрузка на слуг в эти дни возрастала в разы: всем-то угоди, никого-то не обдели, поманят пальцем – беги на всех парах и вставай, во фрунт вытягиваясь…

Перетаскивая на плече тяжеленный сундук, Игнат успокаивал себя тем, что скоро всё закончится, что это – не навсегда, перетерпеть недельку, да и только – когда к дому подъехала последняя карета.

В этот раз Филадор Петрович встретил гостей лично. Сверкая угольно-чёрными глазами, он троекратно облобызал вышедшего из кареты господина и рокочуще засмеялся вместе с ним.

– Это – лорд Эндрю, мой друг, – пояснил хозяин подошедшему дворецкому, немцу Карлу Карловичу. – Поселишь его...

Дворецкий кивнул. Щёлкнул пальцами, подавая сигнал ждущим лакеям. Игнат сунулся было в карету, где на бархатных сиденьях могла оставаться ручная кладь, – и чуть лоб в лоб не столкнулся с человеком, который поднялся ему навстречу.

– Простите, сударь! – выпалил Игнат и поспешно попятился.

Филадор Петрович с лордом Эндрю, шедшие в сторону дома, обернулись. На лицо хозяина тут же набежала туча, и кровь болезненно забилась у Игната в висках.

Запоздалый гость внезапно сверкнул улыбкой. Сказал что-то застывшим на полпути мужчинам, и лица их расслабились. Игнат уловил слово «батлер» и какое-то ещё, когда понял, что так и стоит столбом, нелепо раззявив рот, в то время как его откровенно разглядывают.

Гость отступил назад, чтобы окинуть Игната изучающим взглядом. Потом – вновь улыбнулся, отчего на белых и гладких щеках его появились кокетливые ямочки. Черноволосый, вертлявый и тонкий, как стерлядка, по смазливости он дал бы фору даже Прошке.

Игнат сглотнул, неловко поклонился и поспешно взялся за багаж.

Гость улыбнулся во всю ширину рта, зачем-то легонько ударил Игната пальцем по кончику носа... и наконец пошёл к дому, ступая грациозной балериной.

– А задок-то бабий! – вполголоса хохотнул Прошка, выпрыгнув из-за угла кареты чёртиком из коробочки. – В темноте наткнёшься на такого, станешь тискать – потом стыда не оберёшься…

– Молчьять! Работать!.. – прервав болтовню, рявкнул взявшийся из ниоткуда Карл Карлович, и лакеи мигом бросились врассыпную.

***

Шутиха жар-птицей взвилась в тёмное небо, от души хлестнув темноту багряно-золотым хвостом. Десятки глаз, блестевших в разрезах масок, проводили её завороженным взглядом. Один удар сердца, второй…

Вспышка разнесённого в клочья солнца, переливчатый свист и гром аплодисментов.

Праздник начался.

То здесь, то там в саду вспыхивали фонари. Метались лакеи – все в белых, носатых полумасках: согнувшись в три погибели, они скользили среди темноты, как водомерки по ночному пруду, и подносили гостям кушанья и напитки. Что до гостей… Гости развлекались, как могли. Сегодня была волшебная ночь, настоящий Венецианский карнавал. Каждый мог скрыть себя под загадочной личиной и познать роскошь вседозволенности: скромницы, надев маски чёрного бархата, обнаруживали в себе нахальство распутных девок; степенные мужи, нацепив алый, будто адское пламя, лик, больше не ограничивали себя целованием ручек – и переходили на более пикантные части тела.

Игнат забежал в дом, чтобы наполнить яствами опустевший поднос. Внутри тоже было весело: играл модный романс «В лунном сиянии», таинственно колыхались огоньки свечей. Парочки тёрлись по укромным уголкам, путались за тяжёлыми бархатными занавесками… И томно кружились в медленном танце, многообещающе улыбаясь друг другу не скрытыми маской губами.

Одна из барышень – тонкая и гибкая, точно ивовый прут, – внезапно заливисто рассмеялась. Игнат вздрогнул, чуть не уронив поднос. Остановился. Обернулся.

…Подол густо-алого, будто маков цвет, платья вздымается и опускается, демонстрируя тонкую, словно костяной фарфор, лодыжку. На лунно-белых, обнажённых плечах играет огонь свечей, поблёскивают бисеринки пота – и даже на расстоянии можно уловить их аромат: мускусно-терпкий, с толикой приторного, резкого душка французской пудры. Голова экстатически откинута назад, и в хохочущем, напомаженном, бесстыдно открытом рту мечется влажный язык. Руки белыми змеями обвивают кавалера – рослого и плечистого, в маске цвета беззвёздного неба – гладят его широкую грудь, игриво тормошат пуговицы на сюртуке, медленно ведут коготками по впалым щекам…

Перед глазами Игната вспыхивает поле вялых маков. Ладонь сжимается так крепко, что ногти прорывают кожу: тёплый ручеёк крови обвивает пальцы и капает на богатый ковёр.

В сердце копошится игла. Ковыряет и ковыряет, в неуёмном желании продырявить насквозь… Но хуже всего болит обрубок-палец. Стоит это осознать – и тёмный, пропахший духами и звериной страстью зал обращается в комнатку, полную шепотков и хихиканья.

– Ну хватит тебе, Лизанька! Подумаешь, царапина какая! До свадьбы заживёт! – фыркает Настасья Филадоровна, сморщив очаровательный носик. Лиза, только что проигравшая фант, баюкает кровоточащую ладошку на груди; лицо распухло от слёз, она непрерывно икает, словно горничная, которой устроили взбучку. – На вот! Возьми пироженку!

Игнат услужливо подаётся вперёд. Хозяйка хватает с подноса пирожное с засахаренным миндалём на верхушке, кидает его Лизе и берёт второе – себе.

Зубы Настеньки с волчьей жадностью впиваются в податливый бисквит. Игнат смотрит на неё, как заворожённый. Уйти нет сил. Глаза, поправ все нормы приличий, не отрываются от предмета обожания – и вскоре натыкаются на весёлый ответный взгляд.

– А вот Игнат ради меня всё сделает. И плакать не будет, – смеётся Настенька и, вылизав испачканные в креме пальцы, лукаво спрашивает: – Правда ведь?

Щёки Игната раскалены до предела, нервы натянуты струной. Он отвешивает нижайший поклон. Разумеется, он согласен. Вот только сказать не может – горло сухо, ободранно, как после попойки.

Но его понимают и без слов. Девушки прыскают, закрывая лица веерами и ладошками. Даже заплаканная Лиза начинает улыбаться, предвидя, что грядёт.

Настасья Филадоровна торжественно поднимается. Идёт к туалетному столику, где раскиданы перевязанные ленточками альбомы, письма и надушенные открытки… Вытаскивает изящный нож.

– Порадуй меня, Игнат, – говорит Настенька, подходя к нему. И добавляет – мимоходом, с чарующей улыбочкой, тихо-тихо: – А уж потом я тебя порадую…

Как сомнамбула, идёт Игнат к столу, инкрустированному перламутром. Настасья Филадоровна взмахивает ножом, словно древнегреческая жрица перед закланием козлёнка. В глазах искрится насмешливый вызов: сможешь, сдюжишь, не струсишь? Или нет?..

Игнат молча кладёт на гладкий перламутр правую руку.

Стремительный металлический блеск!

Свист!..

…Секунда – и лезвие вонзается в стол.

Визг, сумятица, истерический смех. И несуразный, жалкий кусочек плоти, вокруг которого начинает расти кровавая лужица.

Настасья Филадоровна торжествующе подхватывает со стола отрезанный мизинец. Магическим жезлом проносит его по девичьей, показывая всем, с хохотом тычет подружкам в лицо… Игнат стоит неподвижно, стискивая дрожащий, окровавленный кулак. Этой ночью он тоже будет улыбаться. Улыбаться, как безумный, когда Настенька наконец впустит его в свои покои.

...Теперь же несчастный, мумифицированный обрубок лежит в маленькой малахитовой коробочке, которую Настеньке подарили на семнадцатилетие. Забытый, ненужный и смешной. Как и сам Игнат.

Динь-динь-динь, динь-динь-динь колокольчик звенит…

Поднос мелко вибрировал, отзываясь на дрожь его рук; уши заложило от мерзкой песни. Алая дама приникла к партнёру и вдруг резво укусила его в нижнюю губу. Брызнула кровь, оба пьяно захихикали.

Игнат уронил поднос и бросился прочь.

…Этот звон, этот звук, о любви говорит…

Как она выгибалась под ним… Как извивалась мартовской кошкой!.. Дыхание – жаркое, словно дух доменной печи, – обжигало ему лицо. Рот жадно сминал её липкие, пухлые губы, посасывал гибкий язычок… Она хихикала, злой собачонкой кусала в ответ, и солёные струйки щекотно бежали по подбородку, стекали по шее, на которой бешено, в такт их движениям, ярилась жилка. Белые ноги оплетали его, белые руки гладили и ласкали. И ногти – то впиваясь в застарелые шрамы, то легчайшим прикосновением порхая по спине – заставляли продвигаться всё глубже и быстрее...

С каждым разом Настенька всё больше входила во вкус. Пила зелье, чтобы не стать брюхатой, – одна смышлёная служанка подсказала... И всё звала Игната. Часто звала, пока...

Игнат вылетел из дома, пронёсся через полный веселья сад. Никто не окликнул промелькнувшего в темноте лакея.

И только стройный господин в маске-носаче и шляпе с пышным, цвета киновари, пером медленно повернулся ему вослед.

***

Сможешь, сдюжишь, не струсишь?..

Этот вопрос предварял любые ласки. За любовь приходилось платить: шрамами, муками, кровью… Игнат выполнял жестокие задания и жёстко брал свою награду в ответ. И всякий раз фантазия обожаемой Настеньки выдавала что-нибудь новенькое, строила защитные препоны на пути к вожделенному телу. Не сделаешь – не получишь…

Но Игнат делал всё.

До последнего раза.

***

Улочка, по которой ступал Игнат, с каждым шагом становилась всё уже и зловонней. Кривые фонари нахально подмигивали сквозь разбитые стёкла, а публика, что попадалась навстречу, мало-помалу проявляла к нему всё больший интерес.

…Зря, зря Филадор Петрович пускал в дом всякий сброд. Привечал корольков и авторитетов, которым одна дорога – на виселицу… Вот и подслушала однажды любимая дочка нехороший разговор.

Что у Архипа Лютого, бандита с Хитровки, мол, завелась новая девка: мордой смазлива, фигурой сдобна, а уж лютостью – будто близкая родственница...

Всех баб, что ему койку грели, за неделю извела – и давних, и свежих. За неделю!.. Кожу с них живьём, словно кишку с кровяной колбасы, сдирала… Визгу было… Да после кожаный пояс себе пошила – Архипу вечное напоминание. Ходит в нём и зубоскалит… Архип теперь на задних лапках перед ней прыгает, других девок – ни-ни, а так – ещё больше лютовать стал…

Все слова уловила Настасья. Запомнила кровавую швею. И так это её натуру взбаламутило, такая чёрная зависть к бандитке вдруг взяла… Что задание для Игната придумалось с лёту.

– Лай-ла-ли-ла-ла-ла-а-а… – пьяная несуразица донеслась до него из подворотни и сменилась отчётливым плеском исторгнутой из нутра блевотины.

Игнат замедлил шаг, задумчиво обернулся.

…Ледяное, мраморно-белое лицо Настасьи. Отвергнутое лобзанье – резко отдёрнутая рука.

– Не хочу!

Игнат тяжко поднялся с колен. Будь на его месте кто другой – да хоть бы распутник Прошка – хозяйская дочь давно бы лежала на полу: стиснутая до беспомощности, нагая, бьющаяся в судорогах… Но Игнату насильничать было не по нутру. Он просто стоял, как солдат перед суровым генералом. И ждал, что его отправят на задание.

– Поясок хочу. Симы Швеи, которая на Хитровке верховодит. Принесёшь – тебя захочу.

Во рту пересохло, лишь стоило осознать, что посылают его не на задание. На всамделишную войну. А проще говоря – на самоубийство.

Но понимал Игнат, с горечью понимал, что не сумеет больше без хозяйской дочки. Накрепко приворожила ведьмачка, нашептала-наколдовала, замешав любовь на его крови… Рано или поздно придётся решаться. Вот и решился, когда, казалось, поздно стало.

«Ничего! – с внезапной яростью подумал Игнат, вспомнив соперника в синей маске, ударил кулаком о ладонь. – Она снова моей будет!..»

Игнат решительно прошёл в подворотню. Присел подле пьянчуги, который лежал, вяло шлёпая руками по растёкшейся вокруг него зловонной луже.

– Ч-чё ус-ставился? – икнув, неприязненно выдохнул он Игнату в лицо. – П-шёл…

– Не грубил бы ты, дружочек. Я ведь по делу, не забавы ради, – спокойно ответствовал Игнат, доставая из кармана монету.

Глазки пьяницы загорелись жадностью; он забарахтался, безуспешно пытаясь принять сидячее положение. Игнат помог ему.

– Чё н-нада-та? – спросил мужичок, неотрывно пялясь на вожделенную деньгу.

– Симу Швею как отыскать, знаешь?

Пьяница аж протрезвел. Посинел, точно утопленник, и чуть не блеванул Игнату на грудь – тот в последний миг успел увернуться.

– Окстись!.. Свят-свят! Да на што она тебе сд-далась?! – затрясся мужичок, дробно стуча зубами. – Пшёл прочь, я в такие д-дела не лезу…

Он попытался было подняться и сбежать, но неумолимая рука Игната притянула его обратно.

– Так знаешь?

В ответ пьяница заехал ему по лицу, но промазал. Игнат встряхнул его и от души приложил затылком о сырую стену подворотни.

– Знаешь?!

Мужичонка захныкал, зашептал тряскими губами:

– Да с Архипом она всегда… Где он – там и она… Волк да волчица – оба звери лютые…

– Где Архип бывает? Какие места любит?

– Я-то почём знаю? – простонал пленник и жалостно заохал. – Я пташка маленькая! Пустил бы ты меня, мил человек… Сплохело мне… Домой надо…

– Не юли! – угрожающе предупредил Игнат, намереваясь приложить его о стенку ещё раз.

Глазки мужичонки отчаянно забегали, кадык задрожал.

– Ну?!

– В кабаке у Ибрагима он завсегдатай, там его ищи! – наконец выпалил он и заёрзал пленённым ужом. – Отпускай теперь! Всё сказал!

– Отпускаю, – согласно кивнул Игнат, расслабив хватку пальцев.

Мужичонка резво вскочил. Но не успел он рвануть из подворотни, как на затылок ему обрушился мощный удар. Ноги мужичка подкосились, и он рухнул в лужу, из которой не так давно вылез.

Игнат поморщился. И принялся его раздевать.

Вскоре от лакейской личины не осталось ничего. Вместо Игната стоял угрюмый, самого Хитровского вида парень-забулдыга, пропахший кислой блевотиной и ядрёным, хуже кошачьей мочи, потом.

Он спихнул с дороги неподвижное тело и вразвалочку двинулся из подворотни.

***

Красные сапожки расхаживали по дощатому полу: туда-сюда, взад-вперёд, скрип-скрип. Сверкали в улыбке зубы: ровные и удивительно-белые, как отборные жемчужины. Пальцы порхали по спёртому воздуху, словно накручивая на себя невидимую нить. Легонько касались плеч лихого синеглазого молодчика и время от времени теребили поясок: кожаный, с хорошо заметными, торчащими из него шелковинками-волосками. Архип Лютый утирал пивную пенку с губ и жадно ловил эти пальцы, тянул полюбовницу на колени. Но Сима уворачивалась, упиралась – и продолжала мерить шагами кабак. Царица!

Игнат скрючился в уголке, исподтишка прожигая её взглядом. Красива была Сима Швея, правду говорили: густющие волосы цвета воронова крыла, лицо – румяное яблочко, спелые груди и бёдра того и гляди платье разорвут… Да только его Настасья в сотню раз краше будет.

Но как поясок заполучить?

И тут Игнату повезло. Вздохнула Сима:

– Умаялась я с вами, соснуть пойду.

Архип было поднялся за ней следом, но Сима обернулась, толкнула его в грудь – мол, сядь-ка на место!

– А ты под бочок не лезь, Архипушка, – улыбаясь, промурлыкала она. Вроде и по-доброму промурлыкала, однако хищным оскалом сверкнули зубы. – Без тебя посплю сегодня.

Ни смешка вокруг: знает народ, что смеяться над попавшим под каблук Архипом – себе дороже. Архип опустился на место, пожал деланно плечами, но проводил-таки Симу жгучим взглядом. Она же свернула в коридорчик в конце зала – юбки осенней листвой прошуршали – и по лесенке стала подниматься.

Минуту выдержал Игнат. Дождался, чтобы кабацкая братия вновь разговорчиками с Архипом занялась, кружками с пенным застучала. Поднялся из тёмного уголка – и мышкой в коридор. Распоясывать Симу.

Игнат крался вверх, слыша, как цель его идёт впереди, напевает знакомый романс тоненьким голоском. Нагнать, схватить и повалить? Ладонью запечатать губы, чтоб не вопила? Или дождаться, пока в комнату зайдёт, сама поясок скинет? Заснёт – а он тут как тут! И Настенька…

Скрипнула дверь. Сима зашла в комнату, зажгла свечу и сладко потянулась.

Не успел.

Игнат притаился у двери, благо её не успели закрыть. Сима стояла к нему спиной – позёвывала и тихонько пела, взбивая на кровати подушки. Свеча давала немного света, и углы комнаты терялись в чернильной темноте. Но Игнат сумел разглядеть высокий шкафчик недалеко от порога и, облизав пересохшие губы, неслышно нырнул в комнату.

Пауком притаиться в углу – и ждать. Это всё, что ему сейчас остаётся.

–…В лунном сиянии ранней весною…

Сима сняла поясок, бросила его на взбитую перину. Взялась за платье и быстро, рывком через голову, стянула его с себя.

Под платьем ничего не было.

Ничего, кроме Симы.

«Говеешь никак? И давно?» – Прошкин голосок расхохотался в мозгу. Игнат почувствовал, как во рту скапливается вязкая слюна. Тело Настеньки – это белое, изученное вдоль и поперёк тело, что сейчас казалось таким далёким и недостижимым, – померкло. Побледнело. И исчезло…

А Сима взяла поясок, обернула его вокруг обнажённой талии… И пошла закрывать дверь – Игнат едва успел вжаться обратно в свой уголок.

Сима прикрыла дверь в комнату и чуть помедлила у порога. Свет юркого огонька свечи бесстыдно скользил по её телу, высвечивая крутые изгибы бёдер, острые бугорки сосков и водопад тёмных как ночь волос.

…А ведь стоит Игнату броситься на неё и повалить на пол…

Но броситься не удалось. Потому что белые пальцы вдруг дёрнули поясок, в секунду раскрутили его, как пращу, – и нечто увесистое, чёрное, с металлическим свистом бросилось Игнату в лицо.

Искры из глаз. Багровая пелена.

И весёлый девичий голос:

– Ну что, узнал, какова я под платьем? Вот и славненько! Теперь я на тебя посмотрю. Каков ты внутри!

Визгливый хохот.

И темнота.

***

Кончилось везенье Игната. А может, оно и не начиналось?

Избитый, плохо соображающий, он лежал в глубоком, словно колодец, погребе. Вокруг воняло затхлостью, мышиным дерьмом… И мертвечиной.

– Убью гадёныша! Убью!!! – разорялся Архип, в бешенстве расхаживая наверху. Сима заливисто смеялась, уговаривала его повременить:

– Вот натешусь – твой будет. А пока ему шкурку больше не порть. Она мне ещё пригодится…

Застучали каблучки на подвальной лестнице: лёгкие, страшные. За ними – яростная Архипова поступь, тяжкие шаги воровской братии. Все на зрелище идут. Вот-вот Игнатовы мученья начнутся.

Что ж. Давай, злой рок! Бей наотмашь, бей до крови! Он не струсит, даже не закричит! – думал Игнат, заранее стискивая зубы. Но предательский холодный пот ручьями заливал глаза. Ужас крался мурашками по изрезанной шрамами спине. Это вам не причуды сумасбродной барышни. Это – зверские радости девки-волчицы. Знал Игнат, что смерть его будет лютой.

Красные сафьяновые сапожки перед самым носом.

– Что Иванушка не весел? Что головушку повесил? – пропела Сима, наклоняясь к связанному Игнату.

Миг – и, чуть подобрав юбки, она уселась прямо на него. Издевательски поёрзала голым задом, устраиваясь поудобней – Архип аж глухо зарычал от негодования – и вынула иглу, похожую на рыболовный крючок.

Сжались зубы, изо всех сил сжались, предвидя крик…

Ледяное остриё почти ласково прошло от виска до подбородка, оставляя на коже тонкий, словно багряная нить, след. Холодная, скользкая, как у утопленницы, ладонь шлёпнула по щеке; пальцы схватились за подбородок, вздёрнули его, открывая незащищённое горло. Игла размашисто, крестом расчертила кадык.

– Раз лоскуток, два лоскуток… Будет для Симы кожаный платок…

Пальцы добрались до груди, одним махом распороли вонючую рубаху.

– Три лоскуток… И четыре… Корсеты и платья из дурней мы шили…

Игла нарисовала у пупа алую розу и резким движением ушла вверх. Потом вниз. И снова вверх. Наметила кровавыми линиями выкройку.

– Пять лоскуток и шесть… Кожу сдирать, а кишки – есть…

Игнат бешено дёрнулся, на что Сима расхохоталась во весь широченный рот:

– Брыкается! Жить хочет! Или меня? – и навалилась ещё сильней, издевательски задвигала взад-вперёд бёдрами, на треть всадив иглу в ямку возле Игнатовых ключиц…

– Заигралась!.. – в поле зрения появился багроволицый Архип, потянул руку к плечу елозящей на пленнике Симе.

– Отвянь! Что хочу – то и делаю! – рыкнула в ответ полюбовница, сбрасывая ладонь с плеча, и запела ненавистный романс, который вдарил по ушам Игната похоронной песней:

– В лунном сиянии…

Кинуться бы вперёд, прямо на остриё, пока издевательства не перешли в адскую пытку!.. Но связан на совесть. Придавлен крепко. И сквозь зубы мало-помалу рвётся отчаянный, долго сдерживаемый крик.

– Динь-динь-динь, динь-динь-динь – колокольчик звенит… – Сима вынула иглу и запела, потихоньку поднося остриё к его выпученному левому глазу. Миг – и в зрачке затрепещет игла, лицо взорвётся нестерпимой болью…

…Но колокольчик и правда звенит.

Игнат осознаёт это самым краешком сознания. Всё внимание сосредоточенно на игле, которая издевательски-медленно подбирается ближе. Сима поёт, назло Архипу трепыхается на Игнате так, что прыгают груди. Жадно глядит в его искажённое отчаяньем лицо, с извращённым сладострастием впитывает чужую боль и муку… Её голосу вторит колокольчик. Словно мучительница-игла, звук его подступает вплотную – и неожиданно сменяется грохотом падающих тел.

Остриё застывает на расстоянии полвершка от глаза, цепенеет в загустевшем, будто кисель, воздухе. Сима останавливается на пике движения, вскидывает бровь, оборачивается на звук…

Дальше всё происходит быстро.

Клинок вырывается из темноты и пробивает Симу насквозь. Игнат, забывший, что значит – дышать, пялится на узкое, окровавленное лезвие, что вдруг выросло из живота бандитки. Секунда – и лезвие исчезает так же быстро, как и появилось. С распухших губ начинает стекать кровавая бахрома; Сима вздрагивает всем телом и падает на Игната плашмя, как подрубленное дерево.

Раздаётся яростное восклицание. Ошарашенный Игнат не разбирает слов. Но когда мёртвое тело Симы бесцеремонно, носком ботинка спихивают с него – озарение наступает.

Батлер лорда Эндрю возвышается прямо над ним: встрёпанные волосы, бескровное лицо, тонкая, с кровавой каёмкой, шпага… И маленький фарфоровый колокольчик, аккуратно зажатый в правой руке. Так, чтобы не зазвенел.

Слов у Игната нет. Тогда батлер фыркает, точно кот, убирает колокольчик и оружие. Порывисто наклоняется, освобождает его от верёвок. И долго шипит что-то сквозь зубы, водя горящим взглядом по следам недавних жестоких игр.

Игнат с трудом поднимается. Медленно поводит головой по сторонам.

Вот Архип – лежит, увязнув мордой в самом грязном углу подвала. Спина мерно вздымается и опускается. Спит. Вот шайка подручных, что застыли с ним рядом в изломанных позах: открыты щербатые рты, текут слюни на нечёсаные бороды… Спят?.. А ведь и правда спят… И только Сима…

Игнат чуть не подпрыгивает.

«Поясок!!!»

Игнат кидается к мёртвой Симе, но оказывается перехвачен на бегу: цепкая, словно кузнечные клещи, и столь же неодолимая рука вдруг стискивает предплечье.

– Пустите, сударь! Пустите! Мне надо…

Батлер не отвечает: молча и яростно тащит его за собой, к лестнице из подвала. «И откуда у такого дрыща сила взялась», – проносится в голове у Игната, и он рвётся из плена сильнее.

– Пустите!

Батлер шипит непонятное и внезапно переходит на ломанный русский:

– Идти со мной. Глупый. Глупы малчищка!..

В пальцах его свободной руки мелькает фарфор. Колокольчик звякает: раз, второй… И непонятная истома валится на гудящую голову, заставляет Игната повиноваться. Уже не сопротивляясь, он плетётся из подвала, всё также чувствуя стальную хватку на своей руке.

Настенька.

«Я не выполнил задания. Я…»

Темнота.

***

– Значит, не принёс.

– Настенька… – выдохнул Игнат, поднимая ладонь, чтобы ухватиться за рубиново-красный подол. – Не серчай…

Настасья Филадоровна резко отпрянула, и пальцы Игната лишь скользнули по ткани. Госпожа усмехнулась, показав заострённый клычок, вымолвила с издёвкой:

– Не серчаю. И не люблю. Надоел ты мне, Игнатушка… Не приходи больше.

Вымолвила – и развернулась так, что взметнулся подол; павой двинулась из комнаты, не сказав больше ни единого слова.

Глухой стон израненного, подыхающего зверя вырвался из Игнатовой груди. Он вскочил, кинулся вслед, поймал за тоненькую руку.

– Всё для тебя сделаю, только не гони, Настенька, не гони… Дай хоть поцеловать тебя… – в горячечном бреду зашептал он, притягивая её к себе, запуская дрожащие пальцы в пшеничные волосы.

Узкая ладонь хлёстко ударила его по лицу, носок туфельки с размаху врезался в голень. Игнат покачнулся, едва не упав назад; рука беспомощно мотнулась, выдрав из причёски хозяйки пару волосков.

– Знай своё место! Холоп! – гюрзой прошипела Настенька и, подобрав юбки, кинулась прочь.

Игнат же медленно осел на пол, намотал на палец золотистый волосок... И горько заплакал.

…Позже он поймёт, кого теперь привечает любимая. Догадаться было несложно: кавалер в небесного цвета маске на протяжении всей недели так и увивался возле неё. Звали его Константином Матвеевичем Лушниковым. Статский советник, красавец и умница, он по-хозяйски проходил в Савенковский дом, троекратно лобызался с Филадором Петровичем и держался за руку Настасьи так, что было ясно: этот уж своего не упустит. Никому не отдаст.

Игнат же бледнел и худел. Ночи напролёт сидел у Настенькиной двери, как собачонка, подглядывал в замочную скважину, закусывая кулак до крови, давя в себе горестный вой… А там, внутри, каждую ночь творилось неизменное, отчего всё существо Игната воспламенялось, отчаянно рвалось в комнату, чтобы сдёрнуть ненавистного соперника с истерзанного нежного тела… Приложить его об пол, чтобы красивая голова разлетелась в кровь, вдребезги, как битый молотком орех… Прыгнуть на постель, не обращая внимания на испуганный взгляд Настеньки… И кусать, пронзать, драть её до беспамятства, до бесконечной сладостной муки, владеть так, как никогда раньше не позволял себе владеть!..

Он пытался с ней говорить. Подстерегал в саду и тёмных уголках дома. Но всё было тщетно: напуская на себя царственно-надменный вид, Настасья Филадоровна шла дальше, небрежно отмахивалась от опостылевшей игрушки. Игнат терпел. Но с каждым днём ему делалось хуже.

И лишь батлер лорда Эндрю удостаивал Игната участливым вниманием.

На утро после памятной Хитровской ночи Игнат нашёл его сидящим на вершине парадной лестницы. Как всегда аккуратно одетый и лощёный, батлер сидел на ступеньке, рассеянно помахивая букетиком ромашек из оранжереи. Он улыбнулся, завидев подходящего лакея, и промурлыкал странное: «Дир бой». Затем сказал по-русски, коверкая слова:

– Малщик... Мой дарагой малщик...

– Спасибо. Вы мне жизнь спасли, – сглотнув, сказал Игнат. От души надеясь, что гость поймёт его.

Гость, похоже, понял. Заулыбался ещё благостней: того и гляди, рот лопнет – так растянулся.

– Идти сюда. Садиться, – пригласил он, похлопав по ступеньке рядом с собой. Игнат, помедлив, уселся – гость всё-таки, надо уважить. К тому же – спаситель. Батлер тут же повернулся к нему всем корпусом, погладил по плечу ромашкой.

– А что... – облизав пересохшие вдруг губы, начал Игнат, – ...что это вы сотворили с тем колокольчиком?..

В глазах батлера заплясали огоньки нешуточного веселья, но он лишь сказал:

– Секрет, малщик. Бальшой секрет...

– Но… – снова открыл было рот Игнат.

Пальцы, терпко пахнущие ромашкой, накрыли его губы. Батлер наклонился вплотную, шепнул медленно, почти без акцента:

– Хотеть открыть секрет?.. Приходить ко мне. Когда захотеть сильно

Большие, чуть раскосые глаза батлера глядели на Игната в упор. Он растерялся, не зная, что на это ответить. Странно всё было, да ещё какая-то чертовщина с колокольчиком… Но он же его спас!

…И поясок не дал забрать, поэтому Настенька…

Нет. Горько было Игнату, но правда – всегда горькая. И с пояском бы она его прогнала. Поздно спохватился, думал, тугодум этакий, долго… А вот Лушников – вовремя успел. И теперь вместо него, гнида, радуется…

Внезапно поблизости раздались шаги. Игнат подскочил, поняв, что засиделся, и увидел идущего к ним лорда Эндрю. Игнат поспешно поклонился хозяйскому другу, затем – быстро, неловко – батлеру и зашагал прочь, затылком чувствуя на себе взгляды обоих мужчин.

Батлер же неловкости перед господином не испытывал: только приветственно улыбнулся ему – и послал в спину Игната воздушный поцелуй.

…В тот день лорд Эндрю обнаружил Игната в одном из нарядных залов. С деланной суровостью покачал перед его лицом сухопарым пальцем и, прежде чем уйти, произнёс загадочное:

– Beware of elves 1.

***

Дни стали тягостными, ночи – ужасными. Хотелось облегчить душу, излить застарелую печаль – вот и открылся Игнат странному иноземцу. Тот быстро учил русский, понимал уже хорошо. Вот с ним Игнат и болтал минуту-другую каждый день, на сердечную боль жаловался, имён не называя…

Ласков был батлер: то по щеке украдкой погладит, то по волосам лёгкими пальцами проведёт, на колене мимолётное прикосновение оставит… Игнат не слепой был. Мужеложца быстро признал. Чураться было стал, но потом плюнул – не миловаться же с ним, право слово! Просто разговаривать. Слушатель он благодарный, серьёзный, смеяться над его горем не будет.

Так и жил ту неделю Игнат: ни живой, ни мёртвый в эпицентре развратного карнавала…

А потом случилось страшное.

***

– Помнятся го-о-ости шумной толпо-о-ою… Ли-и-ичико милой с бе-е-елой фатою…

Кровь текла по костяшкам, солёными каплями падала в перекошенный рот.

– …Динь-динь-динь, динь-динь-динь – звон бока-а-алов греми-и-ит… С молодою-ю-ю женой… Мой сопе-е-ерник стоит…

Игнат хрипел, проглатывая крик вместе с кровью; с корнем выдирал волосы. Он скрючился в комок от невыносимой боли, но разум вновь и вновь посылал ему картинки-насмешки: белое платье воздушного кружева, перчатки цвета сливочного крема, лепестки шиповника в золотисто-русой косе… И белоснежную улыбку жениха, сверкающую, как поднесённое к горлу лезвие…

Игната раздирало. Боль обернулась лютым зверем, который выгрызал нутро, в клочья махрил мозги, слезами мочился из глаз. От песни вибрировала каждая косточка; каждый несчастный волосок трепыхался в такт диньканью и перезвону.

Колокольчик звенит…

Лучше бы он умер. Тогда, придавленный Симой, лежащий в гнилостном подполье на потеху бандитской толпе. Лучше бы тогда, не сейчас, когда его так мучает этот колокольчик!..

Динь-динь-динь, динь-динь…

Уснуть бы мертвецким сном. И проснуться – невинным, словно младенец, ничего не помнящим и не чувствующим…

Динь-динь…

«Нет! Она должна, должна быть моей! Она моя по праву!..» – внезапно взорвалось в сознании сумасшедшим воплем. Игнат захохотал, распрямился, вскочил на ноги в тихой, пустой людской.

Динь…

Молодые давно уехали в дом жениха. Брачная ночь развёртывалась за окном, как свёрток бесконечного синего шёлка. Ещё не скоро рассвет. Ещё не время унывать. Зато самое время – зайти в гости к батлеру.

***

Он открыл сразу, стоило лишь постучать. Будто ждал.

Лениво улыбнулся краешком рта, без слов отступил, пропуская внутрь ночного гостя…

Игната бросало то в жар, то в холод. Он огляделся в комнате: не мелькнёт ли где знакомый фарфор? Потом взглянул на батлера, который неспешно и методично закрывал дверь на все замки. Его чёрные волосы были зачёсаны назад, собраны в короткий хвостик так, что стали видны странные, чуть заострённые на концах уши. Игнат не видел, каковы они у лорда Эндрю, но мимоходом решил, что такова уж, наверное, английская порода. Впрочем, это сейчас занимало его ой как мало.

– Расскажите про колокольчик.

Батлер улыбнулся, кругом обошёл вокруг него, не торопясь с ответом. Погладил себя по безволосой груди, что виднелась в неплотно запахнутом халате.

– Колокольчик… – по-русски повторил батлер – и вплотную подступил к Игнату, облизался, словно кот, предвкушающий жирную сметану. – А ты мне что дать? Dear boy?..

Игнат молча рванул с себя рубаху, обнажая торс.

У батлера блеснули глаза. И тут же в его пальцах забелел колокольчик.

– Мой народ творить волшебство. Уметь менять форму. А колокольчик... колокольчик позволять… Управлять человек. Насылать сны только на тех, кого хотеть. Только подумать, прозвенеть – и все спать. Даже ты мочь это.

– Дай, – сглотнув, протянул руку Игнат. – Мне… Мне надо. Очень.

На лице батлера появилась лукавая улыбка. Он мягко шлёпнул по тянущейся руке и, встав на цыпочки, поставил колокольчик на шкаф красного дерева. Загородил его собой и, сверкая глазами, уставился на Игната.

– Хотеть получить? И я… хотеть…

…Узел халатного пояса развязывается – самопроизвольно, будто распускающая кольца змея. Секунда – и халат кучкой шёлка лежит на полу. При виде голого, готового к плотскому бою батлера, на затылке у Игната начинают шевелиться волосы.

– Повернуться… – шепчет батлер.

Игнат медлит – и послушно поворачивается, чувствует позади быстрое движение воздуха. Тело колотит, и он надеется, что батлер подумает – это от холода. Не отвращения.

Его крепко обнимают сзади. Тонкопалая рука накрывает пах, бесстыдно копошится в нём. Батлер горячо шепчет в ухо, посасывает, щиплет губами податливую мочку. Пальцы следуют дальше, смыкаются на поясе, собираясь снять последнее препятствие – штаны… Батлер отстраняется, чтобы действовать быстрей и удобней…

Лезвие ударяет, когда у Игната обнажаются ягодицы: обернувшись с разворота, он вонзает скрытый в руке нож батлеру под рёбра, и тот падает, издав жалобный звук.

Игнат подтягивает штаны. Сплёвывает на пол, брезгливо глянув на мужеложца, и шагает к шкафу.

Что-то липкое смыкается на лодыжке. Игнат оборачивается…

…И отчаянно взбрыкивает ногой.

На него глядит невообразимая тварь. Голое нечто, с широким чёрным гребнем вдоль позвоночника. Вздрагивают острые, как у рыси, уши, когти-лезвия в попытке встать царапают ковёр. Под рёбрами ходуном ходит ручка вонзённой финки, а во рту, что растянулся от уха до уха, меж тонких и длинных зубов мечется отвратительный, похожий на скользкого угря, язык. Его кончик, растянутый до невероятной длины, змеёй обвивает Игнатову лодыжку, будто стараясь намертво присосаться к ней.

– Мой. Мой! – голосом батлера шипит тварь.

Язык дёргает к себе. Игнат шлёпается на пол, словно угодив в петлю верёвки-ловушки. Тварь одним прыжком оказывается сверху, скалит ему в лицо слюнявую пасть.

– Я знать: ты любить боль! Я знать!

В воздухе сверкают когти. Размахнувшись, тварь пятернёй наносит Игнату удар по груди. На распоротой коже мигом выступает кровь, атака отзывается щипучей болью.

– А теперь – любить! – торжествующе вопит тварь, притискивая пленника спиной к шкафу. Её лапищи срывают с Игната штаны, разводят и задирают ему ноги.

– Ты. Меня. Будешь. Любить!.. – чуть не стонет тварь, придвигаясь всё ближе, нацеливаясь, перед тем, как пронзить. И добавляет, издеваясь: – Нет больше Настьенька! И не будет!..

С воплем звериной ярости Игнат кидает вперёд свободную руку. Одним движением выдёргивает финку и до упора вонзает чудищу между глаз.

Вой. Дикий, нечеловеческий вой ударяет по барабанным перепонкам Игната. Он что есть силы отталкивает тварь обеими ногами и, лихорадочно дрожа, встаёт, глядя, как её корёжит и выворачивает на ковре. Этажом ниже слышатся испуганные голоса, кто-то уже кричит, по коридору начинают бег резвые каблуки: дом просыпается, вот-вот их обнаружат.

Игнат достаёт со шкафа колокольчик. Морщится от боли в груди и поспешно идёт прочь, старательно огибая тварь, что издыхает на ковре.

Стоит ему закрыть дверь и обернуться – его глаза встречаются с выпученными глазами Прошки.

Младший лакей едва не крестится, булькает невнятное, ошарашенно взирая на его внешний вид. По коридору несутся тени, которые через секунду обратятся людом.

Игнат скалится. И поднимает руку.

Динь…

***

...Игнат проник в дом с чёрного хода.

Колдовской колокольчик отзвенел, погрузив дом Лушниковых в сон, от которого нелегко очнуться. А те, кто спал, заснули ещё крепче. Эхо ещё звучало в коридорах, весело тренькало, но звон этот был недобрым, а для некоторых – и того хуже.

Найдя нужную опочивальню, Игнат помедлил на пороге. Затем вошёл.

Они лежали на кровати, и всё вышло именно так, как он представлял.

Игнат стащил Константина с перин, со злой радостью ударил финкой прямо в сердце, а после – от души поизмывался над лицом.

Отведя душу, Игнат выпрямился. Шагнул к постели.

Настасья лежала неподвижно, спящей царевной, и сквозь тонкую ночную рубашку он видел движения мягких сосков, что медленно поднимались от спокойного дыхания. Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх…

Долго выдержать это зрелище он не мог.

Прыгнул на супружеское ложе, грубо повернул невесту на живот. Одним движением разорвал тонкую ткань, стиснул бёдра до красноватых следов от ладоней, языком провёл по пахнущим ромашкой икрам и ягодицам…

И начал работать.

...Под конец, пережив последний взрыв наслаждения, Игнат поцеловал спящую в темя, неуклюже одел в платье, что валялось на полу неподалёку, и, взвалив на плечо, как тюк, понёс из комнаты. Оглядываться он не стал. Потому и не заметил странное: нечто белое, изящное и тонкое, выглядывающее из-под кровати…

За пределами дома уже светало. У дома Лушниковых стоял загодя припасённый экипаж: Игнат угнал его, усыпив колокольчиком извозчика. Он чувствовал себя всесильным, могучим и бесконечно удачливым. Ведь он получил её! Получил!..

– Теперь ты всегда будешь моей… – прошептал Игнат, усаживая спящую Настеньку.

Он хлестнул лошадей и те двинулись медленной рысью. Потом быстрей и быстрей.

– Я увезу тебя в Иркутскую губернию… Там нас никто не найдёт… Никто и никогда… – шептал счастливый Игнат, в голове которого звенели колокольчики.

Он был так рад, что даже запел прежде ненавистную песню:

– В лунном сиянии снег серебрится…

Дома мелькали по обе стороны дороги, тёплый бок любимой грел его и вдохновлял.

«Скоро, скоро ты проснёшься!»

– Динь-динь-динь, динь-динь-динь – колокольчик звенит…

«...И поймёшь, что лучше меня никого нету! Никого-никого

– Этот звон, этот зву…

Колокольчик и правда звенел.

Не один и не два. Целая уйма колокольчиков, – внезапно осознал Игнат.

И со вспышкой нежданного страха увидел, что упряжь лошадей увешана колокольчиками. Белыми колокольчиками из костяного фарфора.

Настенька завозилась.

Игнат поспешно оглянулся на неё:

– Настень…

На него смотрело похотливое, слюнявое лицо. Жуткий рот улыбался от уха до уха. Меж глаз темнела подсохшая рана.

Крик застыл в горле, но тело инстинктивно отпрянуло, чуть не вывалилось на ходу.

Липкий язык метнулся, успел ухватить шею. Дёрнул, притягивая обратно.

– Попробовал меня… Полюбил меня… Ещё хочу… Любить… – сказала тварь в подвенечном платье и расхохоталась, открывая рот.

Игнат рванулся из последних сил. Но его держали крепко.

Зубы-иглы клацнули. И начисто откусили ему язык.

***

– В лунном сиянии… Ла-ла… Сиянии… – пел усатый дворник, подметая утреннюю улицу.

Мимо на всех парах пронёсся экипаж с колокольчиками. Никак молодые? И точно! Дворник улыбнулся.

«Вот это я понимаю! Вот это любовь!»

Хохочущая невеста в воздушно-белом платье непрерывно лобзала мычащего, как телёнок, жениха. А он, смешной, от неё отбивался…

Да всё размахивал рукой, на которой отсутствовал мизинец.

 

 

Примечания

  1. Берегись эльфов (англ.)

Оцените прочитанное:  12345 (Голосов 8. Оценка: 3,88 из 5)
Загрузка...