Мир перфекциониста

 

«Тик-тик-тик… да сдохните уже!»

Большая стрелка золотистых круглых часов в деревянной оправе дергалась и никак не двигалась вверх.

— Вас что-то беспокоит, Лена? – спросил Степан Иванович, откладывая желтую газету.

Лене не нравилось всё: зеленые депрессивные стены, кривой календарь с неизменной цифрой двадцать четыре и телефон девятнадцатого века. Но особенную неприязнь вызывал сидящий напротив непропорциональный Степан Иванович. Не зарождали симпатии его серо-синий пиджак на три пуговицы, атласный синий галстук и белоснежная рубашка с загнутыми уголками воротника. Хотелось стереть и переделать прищур карих глаз, прямой длинный нос, подборок с ямочкой и седеющие усики над пухлыми губами…

«Неправильно! Всё неправильно!» – Лена укусила ноготь, едва глянув на неровную стопку пыльных бумаг и писем на деревянном столе.

— Я здесь, чтобы помочь вам, – Степан Иванович сложил пальцы в замок.

— Тоже будете читать мне нотации как маленькому ребёнку? – издевательски засмеялась Лена, качнувшись взад-вперед.

Степан Иванович тяжело вздохнул:

— Я не могу заставить вас захотеть выздороветь, вы сами должны этого пожелать. Конфликт внутри вас…

— Не учите меня позитивному мышлению!!! Хватит!!! – заорала Лена, вскакивая и опрокидывая стул. – Я знаю наизусть литературу о самопознании!!! Не помогает!!! Не читайте мне лекции!!! Я не тупая, чтобы по десять раз мне повторять мне то, что я без вас знаю!!!

Степан Иванович дождался, пока она немного успокоится, поднимет стул и снова сядет, чтобы мягко сказать:

— Я искренне хочу вам помочь.

— Мне нельзя помочь! – Лена стёрла слёзы со щек. – Мне пытались помочь… но меня никто не понимает… никто не слышит меня… я кричу, а никто не слышит… я словно невидимка… призрак…

— Вы ошибаетесь. Я слышу вас.

«Тик-тик-тик».

— Да остановите эти грёбаные часы!!!

— Они не работают.

Лена уставилась на неподвижную стрёлку. Он издевается?..

— Расскажите, как вы оказались здесь? – Степан Иванович обвел рукой пространство.

Лена снова укусила ноготь, не заметив, как из пальца потекла кровь и испачкала подбородок.

— Хотя бы попробуйте пожаловаться, если вы не хотите слушать «лекцию», – Степан Иванович сделал плавное движение, словно погладил волну. – С  чего всё началось?

— С чего всё началось? – оставив палец в покое, Лена содрала зубами кожицу с нижней губы.

— Да. Я вас выслушаю, – заманчиво обещал усатый искуситель.  – Я не заткну вас, и не буду заставлять думать позитивно, когда вам плохо.

Лена принялась выравнивать конверты и бумагу на столе. Все должно быть идеально…

— Давайте, смелее, – напомнил Степан Иванович. – Вы очень долго молчали о том, что вас мучит.

— Я… начала писать… – словно запойный алкоголик призналась Лена.

— Отлично, продолжайте, – поощрял он с прежней мягкостью.

Ломая трясущиеся руки, Лена посмотрела в окно на грозовые тучи, нависающие над разрушенным пустым городом…

— Я дописала первую книгу в семнадцать лет, – апатично заговорила она, уже не пытаясь вытереть текущую по щекам влагу. – И сразу же отправила её в несколько издательств, но моя история была настолько отвратительно написана, что мне не ответили.

— Может, не дошла до адресата? – с детской наивностью уточнил Степан Иванович. – Самокритика не всегда бывает объективна. Почему вы решили, что она плохая?

Почему решила, что книга плохая? Лена всегда это знала, но в юности закрывала глаза на очевидные недостатки и старалась не замечать их, словно они исчезнут сами по себе. Верила, что волшебник-редактор сможет исцелить её безнадежно больной мир…

— Примерно через полгода, я… выложила книгу в Интернет, – продолжала Лена. – И первый же комментарий был про то, что таким графоманам как я в литературе не место.

— И вы поверили?

— Да, – совсем тихо ответила она.

— Может,  вам завидовали?

Лена зло захохотала. Мыслью о зависти можно тешиться до бесконечности – ловушка самообмана, в которую очень легко попасть. Но истина горька и неприятна. Не каждый новичок готов признать, что он написал не шедевр и что его первую историю способна прочитать и полюбить только мама…

— Чему? – оскалилась Лена, отсмеявшись. – Ошибкам? Дырам в сюжете или провалам в логике? Нечему завидовать! Там плохо всё!

— Но были и другие комментарии?

По зеленым стенам, застывшим часам и календарю поползли мохнатые пауки, плетя гигантских размеров паутину с бисеринками росы. И не нашлось бы на свете ничего совершенней и прекрасней кружева маленьких тружеников…

— Были, – запоздало отвечала Лена, отрывая взгляд от насекомых и  паутинного шедевра. – Но их голоса звучали тихо и нелепо – они не могли перекрыть крики недовольных читателей. Я была жалким графоманом, делающем ошибки в каждом предложении и не умеющем создавать интересный сюжет.

— И вы работали над собой? – увлеченный беседой Степан Иванович не замечал, как по нему ползли пауки и покрывали его костюм тончайшим серебром.

— Да, я стремилась к идеалу: читала классиков, училась и наблюдала за прохожими, чтобы распознавать их характер. Я навязчиво просила меня критиковать совершенно незнакомых людей и участвовала в конкурсах, чтобы услышать чужое мнение, а не ради победы.

— И все говорили, что ваши тексты плохие?

Говорили? О да, еще как! Ничего не вспоминалось с такой сильной болью, как растерзанное стаей стервятников самолюбие…

— Единогласно, – жестко ответила Лена.

— А что было потом?

Снова раздражающе затикали часы…

— Однажды меня перестали ругать…

— Что же в этом плохого? – подался вперед Степан Иванович.

Лена задумалась. Что плохого в похвале она так до конца и не определила для себя. Недоуменно слушала добрые слова и не знала, как реагировать, словно у неё почву из-под ног выбивали…

— Я не понимала, что с ней… похвалой делать, – Лена уставилась на обгрызенный палец.  – Как её использовать? Понимаете? Я знала, как действовать с грубой и жестокой критикой, ведь меня десять лет беспощадно втаптывали в грязь.

— Вы думали, что вам лгут из вежливости? – с понимающей гримасой кивнул Степан Иванович.

— Как иначе? Разве могут нравиться плохие тексты людям с хорошим литературным вкусом?.. Такого не бывает…

— Это не конец вашего рассказа? Не так ли?

Паутина скрыла стены, часы и календарь, почти полностью запеленала Степана Ивановича, что не мешало ему двигаться с прежней проворностью…

— Я писала не одна, – отклонилась на спинку стула Лена и взглянула на потолок со следами подтеков и сырости. – Нас было много, и наши голоса звучали в унисон. Нас вместе поливали помоями. Мы были молоды и совершенно бездарны, но все равно писали, и нам это нравилось. Мы кайфовали, как наркоманы.

— Что изменилось?

С потолка полилась вода, вздулись стены и веселые ручейки устремились на грязный пол…

— Меня перестали ругать, – повторила Лена, сжав кулаки.

— А их нет?

— Да! – часы упали и разбились, но продолжили тикать. – Их ругали еще громче, чем прежде! Но они не стремились к идеалу и застыли в развитии на первоначальном уровне!  Не хотели меняться! Не желали писать лучше! Не перечитывали тексты и не правили ошибки! Они совсем не старались!

— Это их выбор, а не ваш, – терпеливо пояснил Степан Иванович. – Вы не можете кого-то заставить пойти вашим путем к совершенству.

— Но их голоса звучали так… громко, – Лена схватилась за голову и дернула пару раз себя за волосы. – И их услышали: имена бездарей появились на книжных полках. Понимаете? Их ругали, а они бесстыдно смеялись и заставляли недовольных заткнуться, науськивая на них читателей как брехливых собачонок. И поднимались всё выше. Ради денег и мнимой славы бессовестно топили хороших авторов, умеющих писать.

— Таких, как вы? – еще сильнее прищурился Степан Иванович.

Снаружи прогремел гром и завыл ураганный ветер. Стены пошли трещинами, разрывая прекрасную паутину в клочья. Маленькие труженики безжизненно повисли на серебристых нитях. Аккуратно сложенная бумага ожила и поползла прочь со стола. Агрессивно зашипела трубка древнего телефона…

— Не-ат… не меня-а… они ранили настоящие таланты злобным тупым кудахтаньем! А я… не стремилась к первым местам среди тех, кого презирала! – хмыкнула Лена. – Не хотела, чтобы меня сравнивали с ними! Даже стоять рядом с ними было мерзко и противно!

— Почему же вас злил их успех?

— Потому что они этого не заслужили! Писали под копирку! Гордились ошибками и пустыми сюжетами, словно это какое-то великое достижение!

— И что?

— Как что?! – закричала Лена, едва не выдрав клок волос. – На них равнялись! Зачем писать хорошо, если можно состряпать любую безграмотную порнографию?! Из-за них писательский труд обесценился! Хорошая литература не в моде! Всем подавай насилие, скандал и порно без всякого смысла!

— Разве вы не писали о том, что любите? – погладил подбородок усатый слушатель. –  Я не понимаю, чем вам помешала работа коллег, ведь они не создавали ни для кого препятствий. Вы могли творить без оглядки и подавать пример, как мастер. Так почему вас задевал чужой успех? Что вас злило?

Что злило? Лена потерла виски, пытаясь привести в порядок мысли, но они как кузнечики скакали от одного к другому. Паутина. Пауки. Грёбаные часы. Степан Иванович. И снова паутина…

— От меня… начали требовать схожести с фаворитами жанра… и меня тошнило… это убивало всякое искусство, – скривилась Лена, вспоминая болезненные моменты унижения. – Хорошие прозаики могут позволить себе роскошь и сказать, что есть высшие сферы и мира плохой литературы для них не существует. Но что было делать мне?! Я из мира плохой литературы! Я там выросла! Я должна была подчиняться его правилам и законам! Понимаете?!

— И в мире плохой литературы вас назвали неформатом? Так? – допытывался Степан Иванович, сильнее наклоняясь вперед.

— Да. И от меня требовали, чтобы мои сюжеты и герои соответствовали идиотским стандартам: «Такой персонаж будет неинтересен читателям! Ему не будут сопереживать! Сюжет слишком сложный и запутанный!» – передразнила безымянного обидчика Лена. – Да какая к чёрту разница?! Нельзя сочувствовать и сопереживать всем! Может, я хочу, чтобы мой персонаж раздражал?! Чтобы его ненавидели и презирали! Разгадывали мотивы его поступков, а не получали ответ сразу на блюдечке! Почему я должна делать из него клона обожаемого напыщенного, понятного и глупого как пробка героя?!

Паутина повисла черными обрывками…

— Так пишите хорошо и не обращайте внимания на тех, кто от вас чего-то требует! – на руках Степана Ивановича разорвался паутинный кокон, обнажая хитиновые клешни. – Вы никому ничем не обязаны! Вы свободны! Стремитесь к высшим сферам!

— А я… не пишу хорошо… я не приблизилась к идеалу… и в высшие сферы мне доступа нет…

Из трещин в стенах и окон полезли слизкие щупальца. Запахло падалью…

— Поэтому вы отказались от трех предложений из издательств?

— Да…

Закукарекали разбитые часы…

— Поэтому вы писали бесплатно сценарии и шли на ненавистную работу, вместо того, чтобы зарабатывать любимым делом?

— Да…

Трубка телефона с чавканьем пожирала пищащую бумагу…

— А в чём смысл? Зачем вы пишите? Для чего и для кого?

— Разве я не могу писать для себя?

— Тогда непонятно, зачем вам читатель, если вы для себя пишите? В чем смысл?

— Я…

Для чего? Для кого? В чём смысл? Ей нравилось писать. Лена любила свой рай и находила в нём гармонию. Когда её посещало вдохновение, она наслаждалась каждой строчкой истории. Обожала персонажей, словно они живые… с упоением строила для них город…

— Давайте, смелее, – подбадривал Степан Иванович, хрустнув затвердевшим хитином. – Никто не осудит вас. Здесь все свои.

Он прав…

— Я… хотела создать идеальный мир и забрать с собой всех тех, кто пожелает его увидеть. Наполнить чувствами восторга и любви. Я искренне верила, что созданный мной мир оживет, если о нём узнают. Мне казалось, что если я сделаю его достаточно правдоподобным, чудо произойдет и моя мечта станет реальностью.

— И чем же вас не удовлетворяла чужая, пусть и плохая, но мечта? – изо рта Степана Ивановича вылезли паучьи жвала, а глаза раздвоились и покраснели.

— Мне чудилось, что плохое исполнение – это плевок в душу читателя. Нельзя верить в мир из картона, где весь сюжет, персонажи и обстановка всего лишь декорации для одного самолюбивого героя, под маской которого скрывается сам писатель.

— И поэтому вы решили сами написать идеальную историю, в которую бы поверили? – окончательно превратился в большого паука Степан Иванович и угрожающе навис над вжавшейся в спинку стула Леной. – Удовлетворить потребности обиженного читателя, живущего внутри вас?

— Да, но у меня ничего не вышло…

— Почему?

Действительно почему? Ведь её мечта сбылась…

— Я оказалась в ловушке, и никто не последовал за мной в ад, где раз за разом… уничтожали созданный мной мир… – горько заплакала Лена. –  И тем чудовищем, которое его убивало… была я…

Степан Иванович  рассыпался трухой, а вместе с ним развеялись дымкой зеленая депрессивная комната, мохнатые пауки с паутиной, доедающая бумагу телефонная трубка и кукарекающие часы.

Исчез разрушенный город.

И единственным напоминанием о мире грёз был висящий на белой стене портрет мужчины, которого Лена принимала за Степана Ивановича. Надпись под ним гласила: «Отто Дикс. Портрет бизнесмена Макса Розберга. 1922 год». Внизу ручкой на обоях криво приписали: «Степан Иванович – дурак».

Кто-то сзади погладил плечи Лены и ласково произнес:

— Леночка, пора принимать лекарство.

читателей   318   сегодня 1
318 читателей   1 сегодня

Оцените прочитанное:  12345 (Голосов 4. Оценка: 3,75 из 5)
Загрузка...