Имя автора будет опубликовано после подведения итогов конкурса.

День Людоеда

Соня утонула ещё в прошлый вторник, а тело, разбухшее и посиневшее от воды, прибило к камышам только сегодня утром. Танюша ходила к озеру, смотрела в заплаканные глаза Сониной мамки и улыбалась: всё вышло по заговору; время собирать плоды.

 

Жирная сколопендра разрезала песчаные дюны, пробираясь в тень оазиса. Быстрыми лапами она поднимала песок и двигалась, извиваясь, словно большая змея. Панцирь её блестел на солнце, блики скользили по шипам и жвалам, будто по заточенным ножам убийцы.

День клонился к закату: после длинного перехода караван расположился у костра под темнеющим небом; ветер раздувал паруса широких листьев и разносил по кустам искры волшебного огня.

– Не нравится мне этот костёр, – говорил Фёдор, устраиваясь в тени. – Какой-то он неровный.

– Попробуй сделать лучше! – обиделась Анюта.

– Тебя с собой взяли не для того, чтобы я лучше делал. Оп!

Фёдор накинул тряпку на взявшийся огнём кустарник: пламя задрожало, рассыпалось синими искрами и потекло в песок.

– Да уж, хороша волшебница…

– Доберёмся до города, узнаешь, насколько хороша.

Серые носороги забеспокоились, зашумели; старый вожак сорвал привязь и увёл стадо вглубь оазиса. Сколопендра обогнула пальму и, скользнув лапами по коре, распорола ствол до середины. Дерево качнулось и завалилось на костёр; пламя взвилось и погасло.

– Боже, – простонала Анюта, глядя на стальное чудовище.

Миша вскинул копьё:

– К оружию! Все к оружию! Соня-Заступница, храни нас от порчи, от проклятья, от…

Острые жвала сомкнулись на его груди, тело накренилось и распалось двумя частями, а руки всё так же сжимали копьё.

– От морока! – Подхватила Анюта, развернула ладонь кверху: гладкая броня потемнела, потрескалась. – От дурного глаза! – Ладонь ушла вниз, и под бронёй заискрило. – С именем Твоим наступает рассвет! С именем Твоим отступает Тьма! – Пальцы сошлись на ладони, сколопендра метнулась к волшебнице и отсекла ей руку.

– Именем Твоим, Соня-Заступница, я изгоняю Зло!

Фёдор разжал кулак, и сорвавшаяся с ладони волна звонко прокатилась по оазису. Шкура сколопендры вспенилась и посыпалась лепестками тлеющего пепла.

 

Танюша обошла деревню: в каждом доме у окна горели свечи; Соню провожали на тот свет, угощали, утешали раненую душу. На порог выкладывали пирожки с мясом: у кого быстрее зачерствеют, тому будет благословение усопшей.

Ближе к закату все ушли на погост. По тёмной дороге меж холмов тянулась длинная вереница огней. Бабки пели похоронную, мужики несли закрытый гроб. Танюша бросила им вслед горящий пучок травы, и к утру в пирожках завелись черви.

 

Анюту знобило до самого утра: рану прижгли, зельем опоили, но яд из крови никуда не делся. Чёрное колдовство убивает всё, к чему прикасается; одному только Богу известно, сколько теперь она проживёт и сможет ли остаться человеком.

Мишу сожгли, прах его смешали с песком, а песок раскидали по сторонам света:

– Побила, гадина, припасы, – сокрушалась бабка-знахарка, прикладывая к ране смесь из трав.

Анюта тихонько пикнула и всем телом сжалась от приступа боли.

– Терпи, терпи, родная. Скоро всё пройдёт, я своё дело знаю.

– Что же нам теперь, – сипела Анюта, – с голоду всем помирать?

– Соня-Заступница в беде не оставит. Накормит, обогреет, защитит.

– Что же она Мишу не защитила?

– Отступник он, от неё не ел.

Голос бабки стал невыносимо тяжёлым, Анюта отвернулась и провалилась в сон.

 

Фёдор стоял на краю оазиса и наблюдал, как исчезает солнце, растворяясь в густых песчаных облаках: буря надвигалась слишком быстро, если до завтра Анюта не встанет, хоронить придётся весь караван.

Анюта весь день не приходила в себя, звала в бреду Соню-Заступницу, и проклинала Мать Чудовищ. Яд прошёл до самого плеча: вздулись чёрной кровью вены, потемнела кожа. Бабка-знахарка бегала с отваром, подсыпала трав в повязку – всё зря; волшебница теряла силы.

– Её бы накормить, – говорила она, проходя мимо мужиков.

Они отводили взгляд, и тихо, будто самим себе, отвечали:

– Да нечем же…

 

Они пришли к порогу всей толпой: по одному от каждого двора. Зажгли солому под окнами, чтоб не сбежала, и сломали дверь. Танюша не пряталась – от судьбы не сбежишь, смерть настигнет в нужный час, и в этот час она должна быть смелой.

Смелее, чем в день Бога-Людоеда, когда на алтаре разделали и съели Светку. И она тоже ела – из рук подружки Сони, и смотрела, замирая, как движутся её испачканные в крови губы. Светка была сирота, никто за неё не вступился. А к осени чума увела Танюшину мать.

 

Бабка сидела у входа в шатёр и загребала босыми ногами песок:

– Длинная была дорога, – заговорила она, когда Фёдор сел рядом, – жаль, что так закончилась. Чуть-чуть до правнуков не дожила…

– Будет тебе, старая, – отмахнулся Фёдор, – какие правнуки в наше время?

– Петька в этом году женился…

– Ах, ну, если женился.

– Ага. Они на Востоке поселились. Туда, говорят, Танюшины отродья не ходят.

– Ходят. Я там жену оставил. Два года вместе прожили, а потом эта зверюга с помойки вырвалась. Мне как-то повезло, а вот Маше – нет.

– От Бога не ела?

– Нет.

– Вот тебе и ответ.

– А Миша?

– И он не ел.

Фёдор строго посмотрел на бабку: следы мучительной жизни лежали рубцами на лице и руках. Она, верно, и сама не помнит, сколько натерпелась. Взгляд с прищуром – хитрый, а глаза всё равно пустые. Нет в ней уже ни любви, ни надежды. Одна только старость, одни только сожаления.

– А ты, значит, ела.

– Ела, и потому жива! Нас мамка с детства приучила.

– Ох, не знаю я, бабка, что лучше – умереть рано, или жить как ты.

– И не узнаешь, – махнула рукой знахарка, – тебя молодого ветер песком прикроет.

– А вдруг – нет? Вдруг я тоже волшебник? Видела, как я гусеницу одолел?

– Сколопендру, – поправила бабка.

– Не важно! Вот отойдёт Анюта, мы её похороним, а я вас дальше поведу – через пустыню. Гляди!

Сложив руки лодочкой, Фёдор на мгновение замер: он и сам не знал, что должно было произойти. Не знал он ни подходящих слов, ни жестов, и магия, казавшаяся такой податливой и простой в лёгких руках Анюты, не отзывалась.

– Бог с тобой, Федя, если бы не Соня… – бабка взяла его за плечо. – Молитва помогает каждому, кто истинно верит.

– А я, может быть, не верю! Не верю больше и всё тут! Сколько мы с тобой, бабка, на двоих погубили? Сколько съели? И за что? За то, чтобы кости наши остались в песке? Бала бы Соня – Заступница, была бы Анюта цела. И мы вместе с ней.

 

Танюша больше ничего не боялась, самое страшное уже прошло: и похороны матери, и тело отца в петле. День Людоеда приближался, и вслед за Светкой, осиротевшую, её определили на алтарь. Ходили с полным корзинами еды, оставляли на пороге – Танюша не брала. Так всё и гнило у дверей, на радость жукам да мухам.

В доме она была одна: сад порос сорняками, кур потаскали лисы. На хрупких своих плечах Танюша не вынесла даже комнатных цветов – высохшие стебли торчали, словно пики из глиняных горшков, а сморщенные листья осыпались на подоконник.

Так бы и не стало её в отчем доме, если бы в ночь полнолуния не явился бы к ней Людоед…

 

Небо на востоке посветлело: солнце, поднимаясь выше, слизывало зодиак; звёзды таяли в прохладном молоке и вместе с ними исчезали судьбы. Вот растворился пылкий Овен; Стрелец рассыпался, как бусы; тонут в лазури Весы…

Фёдор смотрел в небо и лишь краем уха слышал, как Анюта испустила дух.

В шатре зашевелились: бабка, коротко вскрикнув, тут же замолчала; с долгим хрипом повалилось тяжёлое тело; звонко ударила сталь. Откинув полог, Фёдор оцепенел.

Анюта преобразилась: суставы обросли шипами, кожа – чешуёй. Запавшие глаза почернили, будто налились кровью, а потяжелевшая челюсть наполнилась рядами острых клыков. Бабка шла от неё с потухшим взглядом, хромая на обе ноги. Скоро она упала: из разодранной спины торчали вывернутые рёбра.

– Соня-Заступница, – только и успел сказать Фёдор, но было уже слишком поздно…

 

Он шёл по дому, и под ногами его скрипели половицы. Длинные руки раздвигали полуночный сумрак: бледно светились стены и предметы вокруг. Танюша наблюдала за плавными его движениями и словно проваливалась в пустоту.

– Ссслушшшай меня, – шипел Людоед, склонившись над Танюшей. – Ссслушшшай меня внимательно, дитя, – в жёлтых глазах его растворился свет полной луны, а на губах застыла мёрзлая кровь. – Я буду есссть васссс, – острые зубы сходились, словно дуги капкана, – одного за другим. И кто будет есссть сссо мной, тот будет в царссстве моём.

– Я ела! – пикнула Танюша.

 Людоед коснулся губ её ледяными пальцами, и вкус Светкиной крови развернулся на языке. Танюша сжала зубы: дышать было невозможно; волнами подкатывала тошнота.

– Мало. Жизнь твоя коротка, царссство моё не для тебя.

Танюша больше ничего не боялась, самое страшное уже прошло. И потому, услышав слова Людоеда, она разозлилась: вцепилась зубами в его холодные пальцы; мягкое пресное мясо легло на язык; горло зажглось острой болью. Царство Людоедово встало перед глазами: причудливая цепь городов вдоль изгибов реки, широкие пятна лесов, размытое облако пустыни. Проклятая земля сочилась болью многих поколений, Танюша собрала её всю и вернула Людоеду.

 

Анюта шла по оазису и заново привыкала к солнцу. Глаза её видели немного странно, но зато широко, ноги ещё не слушались, но уже крепко стояли на земле. Блеск золотистой брони поначалу слепил, но и к нему она скоро привыкла. Тело ощущалось большим и крепким; острые шипы на сгибах ног заставляли Анюту трепетать от восторга: как же гладко они должны входить в упругое сладкое мясо…

 

Танюша стояла в плотном кольце, вдыхала чёрный дым и слушала, как говорят о ней Людоедовы дети. Жить среди них было невыносимо; Светкина кровь кипела на руках, обжигая до самых костей. Но Светку они не вспоминали, а Соню боготворили.

­- Сжила! Погубила! – кричали со всех сторон.

Танюша закрыла глаза и собрала заклинание.

Казалось, что умирать будет не больно, но, когда Сонькин папка проткнул ей вилами живот, слова как-то сами провались в горло. Забылись имена и лица, стройные ряды волшебных формул посыпались, и только одно осталось на языке:

– Жрать будете друг друга в жизни, и после смерти!

читателей   86   сегодня 1
86 читателей   1 сегодня

Оцените прочитанное:  12345 (Голосов 2. Оценка: 3,50 из 5)
Loading ... Loading ...