Без названия (Осень 2015, 2)

… у них огромные лапы с длинными острыми когтями, которые убираются во время бега, как у кошек. А также целиком они покрыты шерстью, с очень густым белым подшёрстком, но на этом сходство с кошачьими заканчивается. Голова триурга огромная — с тремя узкими щелями ноздрей и с острыми и длинными клыками, в бою он рвёт ими противника, как и когтями, иногда встав на дыбы.

Латы покрывают, обычно, только бока, голова остаётся свободна и подвижна, в то же время шея покрыта чешуйчатыми пластинами, словно у дракона, они выдерживают удары меча. Цветом триурги светло-зелёные, а зимой после линьки — бежевые.

Таким образом триург это огромное бронированное боевое создание для верховой езды, вот на чём воюет Гвардия.

— Жрут они любые помои, но в огромных количествах, правда. Такое едят, к чему свиньи не притронутся, а ещё, говорят, фу… — рассказчик поморщился, — говорят, что триурги поедают на поле боя трупы. Трупы людей и лошадей, и даже те, которые три дня как пали. Только на это запрещено смотреть. Таков Священный запрет Великой Матери Богини, номер ..ээ… кажется, шестьсот сорок один. А может и пятьсот сорок один… не помню – Иван запнулся и покосился на Олега.

— А чего мы господам приготовим? Тоже отруби и жом? — ехидно усмехался Олег.

— Они не привередливые, могут и отруби слопать, так шурин рассказывал. Но если село этим накормит, то они на старосту обидятся, то есть, на меня. Поэтому Господ Гвардейцев мы накормим лучшим, что у нас есть. Всего их будет шестьдесят… это уйма припасов.

Деревенский староста беседовал со своим отпрыском во дворе своего дома.

Все давно знали, что Гвардейцы — отменные едоки. Порождённые Великой Матерю Богиней, они совершенно отличались от людей внутренне. Как объяснил им старый библиотекарь Вадим: “… у Господ Гвардейцев иной метаболизм, их клетки запасают во много раз больше энергии, пользуясь соединениями на основе селена, мышьяка и кремния ”, а это означало, что каждый из них во время привала слопает по многу килограммов мяса, либо неизвестное количество хлеба и овощей, и всё это называется “малый привал”, который длится полтора дня, после чего отряд Гвардии сделает марш-бросок в тысячу километров без сна и пищи, останавливаясь только для того, чтобы пополнить запасы воды. А что они там в конце своего пути должны выполнить, не знал даже староста.

Возглавляла отряд, конечно же, одна из ангелесс, про которых ходили легенды, и весь деревенский люд хотел обязательно на одну из них посмотреть, потому что ангелессы считались существами фантастическими и волшебными, говорили, что одним прикосновением такая может человека отправить на тот свет, либо излечить больного. Но мало кто их видел за пределами Столицы.

По случаю предстоящего события на околице собрался весь местный “свет”: Староста Иван Афанасьевич, его старший сын Олег, полицейский и он же главный писарь Емеля, а ещё местный священник — одетый во всё красное, как того требовала Церковь, молчаливый и высокий, как каланча, брат Тритон, возглавлявший местный приход Синкретической Церкви Великой Матери Богини. В руках он держал святое писание, а не шее у него висел массивный стальной крест.

Помимо них присутствовали старшие сыновья Емеля и никому не известный имперский пристав, наблюдавший за приготовлениями, делающий заметки, возможно даже стенограмму. Что он там записывал в свои бумаги, никто не знал, да и прочесть не мог, так как все в селе, кроме Емели и брата Тритона, были неграмотные.

Староста командовал, а мужчины и женщины — крестьяне, снятые с полевых работ, — осуществляли все приготовления, выполняя указания.

Было решено, чьи дома в каких количествах примут на ночлег Господ Гвардейцев, были вытащены четыре огромные жаровни и большой котёл. Всё это поместили на вытоптанной в степной траве площадке.

В селе был голод, уже второй месяц. Разумеется, это знали в имперской канцелярии, однако отряд необходимо было накормить. А Гвардейцы и триурги с их “… иным метабольнизмом” поглощали десятки килограммов провизии. Для них забили двух коров, весьма отощавших, между прочим, и резали кур, так как нужно было также пополнить запасы отряда, которые они возьмут с собой. Всё это для Господ Гвардейцев, а для триургов, выкатили кадки с отрубями и сухим жомом сахарной свёклы. Ничего другого в селе не оставалось, лошади и быки давно были реквизированы на военные нужды, посевы сильно повреждены огнём майского пожара. А домашнюю птицу и скот сельчане доели по большей части весной, так как помимо этого питаться было нечем после прошлогодней засухи. Кроме того, в деревне сильно поубавилось кошек и собак — «сбёгли…» — говорили взрослые детворе, подавая к столу мясной бульон.

Мимо всей честной компании проковылял древний старец, облачённый в классическую чёрную рясу, осеняя себя крестным знамением, он опирался на посох, и глядел на то, как готовится пища. Ноздри его жадно раздувались, а из уголка рта показалась капля слюны. Единственным своим уцелевшим глазом он рассматривал мясо на жаровнях и вдруг повернулся к старосте:

— По што кормите сатанинское отродье? У Надежды Андреевны вчера выкидыш от недоедания, а у жены твоего же брата троюродного, — старец указал клюкой на Тритона, выкидыш от голода на прошлой недели случился… сеять нечем, детей кормить нечем… Сатану привечаете, Антихристы!

— Заткнись!! – в страшном гневе, исказившем лицо, заорал на старика Брат Тритон, — заткнись, Алексей!!!! Не забывай, что нынче ты в расколе!! Али на костёр захотел пожаловать?! Да это мы можем прямо сейчас и сделать, — внезапно красноречиво объяснил он, делая шаг вперёд.

Лицо старика исказила гримаса страдания, это было нечто вроде такого же как у Тритона сильнейшего гнева, подавленного ещё большим страхом, он отступил, развернулся и со слезами на глазах бормоча: “святотатство…”, заковылял в сторону опушки к своей жалкой хижине, едва передвигая ноги.

Сразу после того как он ушёл, на пыльной дороге под нестерпимо палящим полуденным солнцем показалась кавалькада. Поднимая огромный столб пыли, они приближались удивительно быстро на фоне яркой зелени отдалённой рощи.

— Хлеб и соль несите, — вполголоса сказал староста одной из девушек, стоявших позади него.

Отряд приблизился. Как оказалось, первая тройка шла на сотню метров впереди. Они, не спешиваясь, пронеслись по деревне, оглядывая улицы и дворы. У Емели замерло сердце, когда он увидел, как триург с огромным седоком перемахнул через полутораметровый забор как лань, словно и не было четырёхдневного перехода за их плечами, словно был он веса пушинки, а не почти полторы тонны вместе с седоком и снаряжением.

У передового отряда цель одна: обнаружить большое скопление диверсантов противника, если такое имеет место быть. Спрятавшегося неприятеля они не обнаружили. После чего, покружив ещё немного, вернулись к жаровням и подали условный сигнал.

Быстро приблизился основной отряд — все цвета дорожной пыли с головы до ног, похожие на изваяния из металла. Первой спешилась предводительница, которую староста называл “ангелессой». Она оказалась моложе, чем кто-либо мог представить, почти совсем девчонка, и никаких сверхъестественных отличий от человека у неё не наблюдалось. Ни нимба, ни адского пламени, ни крыльев, ни второй пары рук, как у Господ Гвардейцев.

— Воды! — первое, что сказала ангелесса, подойдя к Ивану и Емеле. Тогда кто-то протянул ей искусно украшенный золотистой росписью деревянный ковш, полный чистой холодной воды из колодца.

— Да не мне! Триургам и людям! Много! — ответила ангелесса, оглядывая приготовленное, — это что? И вся вода? — она указала на семиведерную кадку, — нам нужно на порядок больше. У вас тут совсем рядом речка.

Речка была, по счастью, близко. Отряд не воспользовался гостеприимством, отказавшись расквартироваться в домах сельчан, вместо этого прямо на том же придорожном пустыре были расставлены шатры. В один из которых сразу же ушла ангелесса, которую звали Инга. Ушла отсыпаться, в то время как остальные набросились на еду, а четверо, дав отдохнуть триургам, погнали их на водопой, потом обратно.

Имперский пристав, окончив записи, влез на свою старую лошадёнку и самым медленным шагом двигался по дороге в сторону, противоположную вновь прибывшим. Его дело было окончено, дальнейшее предстояло самим Господам Гвардейцам. Невыносимо палило солнце, и копыта лошади гулко ударяли по сильно иссушенной земле.

Алан – так звали командира отряда, который командовал Гвардейцами в бою. Для политических же отношений они возили с собой “ангелессу”, как представительницу воли Великой Матери Богини. Это было необходимо, так как ангелессы были вполне себе людьми. В то время как Гвардеец являлся четырёхруким великаном, с необычной головой, который за человека никак сойти не мог. Все Гвардейцы являлись не людьми, рождёнными матерью от отца, но порождениями Святилища Великой Богини Матери, и появление на свет их являлось таинством, покрытым многими обетами молчания.

Большая часть отряда уже что-то жевала, подавалась прожаренная говядина с хлебом. Один отправился оглядывать окрестности. Ещё один стоял на часах, несколько спали прямо на земле.

Триурги, к тому времени вернувшиеся с водопоя, уже доедали остатки отрубей и жома, а пятерым из них не досталось совсем ничего.

Алан подошёл к старосте, который восседал на специально принесённом стуле, продолжая наблюдать за “Малым Привалом”, — Моё почтение, — начал четырёхрукий, — меня зовут Алан Викториус Девятнадцатый, моё звание — Гвардии лейтенант. Я вижу, деревня ваша голодает, но приказ необходимо выполнять. Нам нужно раз в десять больше корма для триургов. Да и для гвардейцев не помешало бы ещё птицы.

— Но у нас нет столько — изумлённо отвечал староста. В прошлом году был неурожай, в этом — пожар, а зимой имперская кавалерия реквизировала почти всё: и корма и скотину. В двух верстах шли бои, гнали войска Принца Прямицынского , ничего не осталось…

— Хм.. а чем занимается село в интересах Империи?

— Производством шерсти, а также сахара… — отвечал староста.

— Вот и замечательно, у вас должна быть отара в сто овец согласно Императорскому указу, значит, и корм для неё тоже.

— Но так ведь… это стратегический продукт, мне ведь ноздри вырвут и сошлют, — захныкал староста, — хотя бы бумагу подпишите…

— А, это.. ты её сам как-нибудь подпиши, ладно? Если что, скажешь, я попросил… Вот и молодец, — промолвил Гвардеец.

— Так я неграмотный, — продолжал хныкать староста.

— Значит, и корма, и самих овец сюда. Всех закласть, их триургам тоже скормим, у нас задание чрезвычайной важности. Сахар тоже сюда давай.

— Так мы на позапрошлой недели почти всё сдали, — отвечал староста почти плача.

— Неси всё, что осталось. Вами приготовленного сильно не хватает. Тащи ещё сколько можешь, чего можешь. Ещё организуй посменную непрерывную доставку воды прямо сюда. И прикажи разжечь пять костров, поддерживать огонь день и ночь до тех пор, пока мы не отбудем. На этом всё.

Отара оказалась в сорок голов, и тех сильно истощавших. Остальных овец съели. Не зря хныкал староста, итак ему дорога оставалась одна – на каторгу. Хотя по бумагам шестьдесят голов числились павшими, утерянными и растерзанными волками (которых полвека уже никто в глаза не видел), но их, на самом деле, съели ещё в марте. Иначе невозможно было пережить страшный голод. Напуганный староста, приказал сыну привести их личную козу, а Брат Тритон, всем своим видом сильно сожалея, привёл двух огромных откормленных боровов, которых где-то искусно прятал последние месяцы. Крестьяне посмотрели на это весьма злобно, так как обе свиньи выглядели намного более упитанными, чем люди.

Емеля с сыновьями шёл по дворам, реквизируя последних кур и гусей, его визиты сопровождались криками и рыданиями, а иногда и приглушёнными проклятиями.

Последняя оставшаяся в деревне корова везла телегу, гружёную мешками зерна, собранного по дворам.

Алан подобрел, он велел половину зерна оставить, сказал, что мясо им подходит больше.

Триурги жрали так, что хрустели кости освежеванных овец. Староста плакал, где-то в вдалеке ему вторили дети.

— Когда я бьюсь с неприятелем, то мечами зарублю, быть может, тридцать человек, а может быть и сорок. Но вот мой боевой триург затопчет и порвёт когтями не меньше сотни. Он может красться неслышно в лесу и догнать самого быстрого скакуна в поле. Может плыть через озеро часами, да так ловко, что я буду спать в седле и не проснусь. Поэтому кормим мы их отменно. Не обижайся уж, они важная составляющая Победы. Великая Матерь Богиня дала вам такие дары как “Хоть” и “Высоколистную Полынь”, которые не болеют, не мёрзнут, которые приносят по два урожая зерна в год, да таких урожая, которых вы раньше со ржи и пшеницы не видывали. Эти посевы не едят ни грызуны, ни насекомые, ни птицы, всё достаётся вам — людям. Не плачь, попроси помощи у окрестных деревень, они помогут вам прокормиться.

— Да мы вашу “Хоть” только в позапрошлом году впервые увидели, как только имперская кавалерия прогнала Принца, а все время только рожь и сеяли… — продолжал плакать староста.

— Ну ничего, всё наладится, — утешал Алан, после чего отошёл в свой шатёр.

Крестьяне также разбрелись по домам, остались только те, кто носил воду и дрова для костров. А ещё сын старосты Олег со своими друзьями.

Солнце уже почти зашло, но пламя от костров давало света достаточно для того, чтобы зеваки могли хорошо разглядеть доспехи и снаряжение Гвардейцев.

— Лёгкий как дерево, а стрела его не берёт, да что там стрела, копьём на всём скаку не пробивается, я видел на турнире в Столице, – нахваливал Олег гвардейский доспех. На триурге такого же материала латы. А вот и мечи…

Парни сгрудились возле треноги на которую опиралось оружие гвардейцев – длинные тонкие обоюдоострые клинки, которыми можно было колоть и рубить одинаково эффективно.

Они были настолько длинны, что можно было подумать, что это двуручный меч для самого сильного человека, однако рукоять была узкая, это был одноручный меч гвардейца, которым человеку орудовать очень неудобно.

— Пики и секиры они не используют, как и арбалеты, только мечи и луки со стрелами. Как они стреляют… О Великая Мать Богиня, не хотел бы я оказаться на месте неприятеля… — восторженно продолжал рассказывать Олег.

Последние отблески заката освещали верхушки берёз в роще на дорожном изгибе, сельская молодёжь продолжала разглядывать гвардейцев и пиршество, а староста Иван объяснял дома жене, что всё это долго не продлится и следующей же ночью отряд отбудет…

Брёвна и хворост трещали в огне, освещая пламенем пирующих воинов, в безветренном воздухе к небу возносились искры, вокруг костров шёл неспешный обмен репликами. Гвардейцы общались на том же языке, что и сельчане, однако использовали множество непонятных терминов и специфический жаргон, к тому же, их произношение весьма отличалось от привычного. Всё вместе делало их беглую речь едва понятной для окружающих.

Гвардейцы пировали, они съедали сколько могли, потом спали часа полтора-два, иногда немного дольше. Просыпались и снова пировали. Триурги придерживались приблизительно такого же расписания. И так до глубокой ночи, пока бодрствующим не остался один только часовой, остальные спали.

Вокруг было пустынно — ни зверя, ни человека, лишь быстрая тень летучей мыши проносилась на фоне звёзд в ночи. Безлунное небо равнодушно взирало на происходящее.

Наступило воскресение, единственный выходной день, по сему поводу толпа сельчан пришла на пустырь — глазеть, а также они надеялись на небольшое шоу, которое, по слухам, Гвардейцы иногда устраивали на привале с целью демонстрации Имперской Военной Мощи недавно присоединённым провинциям.

Чтобы не обманывать их ожидания, Алан приказал двум Гвардейцам продемонстрировать мощь… и те разрубали мечами толстенные брёвна с одного маху, били ворон стрелами на головокружительной высоте, там, где некоторые даже не всегда могли разглядеть чёрную точку птицы, метали ножи и показывали силу мышц, разгибая и сгибая подковы. Впрочем, особенно они не усердствовали, и вскоре вернулись к пиршеству. Они наедались впрок, зная, что им предстоит четырёхдневный переход и адская сеча в конце пути.

Пустырь, на котором располагался лагерь, с одной стороны прилегал к деревне, а с другой — к небольшой берёзовой рощице. На пустыре были установлены пять лёгких шатров, в которых переночевали Гвардейцы.

Однако, половина из них шатры не разбивали, вместо этого переночевали, разлегшись на своих плащах возле горевших костров, благо, погода стояла сухая и жаркая.

Триурги спали в свете дня, поджав лапы, лишь некоторые ходили пить воду из кадки, которую непрерывно наполняли деревенские. Убежать триург не мог. Не существовало такой силы, которая могла бы заставить триурга убежать от Гвардейцев, но в то же самое время звери не мешались с людьми, а питались, либо мирно дремали неподалёку.

Часовой Гвардеец, облачённый в стандартную амуницию – огромные кожаные сапоги с острыми шпорами и носами, широкие кожаные штаны с костяными поножами, выдерживающими удары мечей, лёгкий латный доспех и шлем — всё из сверхпрочных костей, выпущенных Святилищем Матери Богини, защищающий лучше, чем стальные латы.

На часовом был длинный плащ светло-зелёного цвета. На поясе четыре меча в ножнах, за спиной два огромных боевых лука и колчан со стрелами. На нём был лёгкий шлем, без забрала, но с кольчужной брамицей, и низко посаженные длинные уши Гвардейца слегка шевелились, ловя каждый шорох в траве свежим утром.

Часовой стоял как изваяние, не шевелился — так прошёл почти час, потом он внезапно начал двигаться и обошёл лагерь по периметру. Через некоторое время часовой передал вахту и ушёл в шатёр спать.

Так продолжалось до семи утра, когда после девятнадцати часов сна из своего личного шатра выглянула ангелесса Инга. Она выглядела свежей и порозовевшей. Ничего в ней не наблюдалось сверхъестественного. Одетая в чистые зелёные одежды, она ходила по лагерю, наблюдая за происходящим и весело общаясь со всеми.

Через некоторое время, когда весть о её пробуждении разнеслась, на околицу снова пришёл “свет”. Емеля с двумя сыновьями, староста и остальные.

— Рада встрече! Спасибо за помощь, вы все хорошо справились.

В этот раз рыданий не было, староста и остальные вяло ответили. Брат Тритон предложил пройти священный обряд Святого Индивидуального Причастия, на что, к своему удивлению, получил отказ со ссылкой на спешку и занятость. В Церковной Иерархии Ангелесса была на два ранга старше сельского священника, поэтому тот безропотно удалился в свой дом.

Всем остальным она также пожелала удачи, сказав, что помощи больше не потребуется, пообещав подписать письма к властям воеводства с просьбами о поставках продовольствия.

Старшие чины удалились. Остались только сыновья Емели и Олег — старший сын старосты.

Они бесцеремонно разглядывали ангелессу – молодую и симпатичную с пышной грудью и красивой фигурой. Она улыбалась им в ответ так, что те внезапно поняли, что глазеют на Имперского Офицера, словно на деревенскую девку, от чего покраснели, отвернулись и сославшись на какие-то дела тоже поспешили удалиться. Перепелиные трели доносились из степной травы, покрывавшей пустырь, а поднявшийся лёгкий ветерок раздувал почти погасшие к утру костры.

Между тем, Инга, к удивлению многих, пошла в деревню. Нисколько не церемонясь, она бродила меж домов, заглядывая в них. Так она дошла до заброшенного дома, в котором раньше жил библиотекарь. Сама библиотека закрылась ещё в 2128 году от Рождества Христова, и старика Вадима называли “библиотекарем” только по древней привычке.

Тот, в горе от потери младшего сына покинул деревню, забросив и без того ветхий домишко.

От дома библиотекаря Инга повернула направо к речке, проходя мимо домов Старосты и Брата Тритона, в коих ставни были наглухо закрыты, а ворота заперты массивными стальными засовами. Благородные девицы сидели под замком, на тот случай, если Господа Гвардейцы надумают “гулять”, словно гусары Принца Прямицынского. Представляется невозможным, чтобы им смог бы кто-либо помешать, включая обитые кованным железом ворота, однако ничего подобного не происходило, Гвардейцы не покидали лагеря, лишь изредка по околице проходил единственный разведчик, который был, впрочем, занят наблюдениями за окрестностями.

Возле дома Отца Алексея, ещё более ветхого, чем библиотекарский, Инга повстречала молодого Андрея, крестьянского парня девятнадцати лет от роду, который, опершись на плетень, смущённо улыбался.

— Привет, — поздоровался он.

Инга посмотрела на него довольно-таки мрачно.

— А почему ты не на заутренней? — спросила она.

— Там нет места, — с наглой улыбкой ответил Андрей, — церковь маленькая, все не помещаются, — продолжил он, и тут же поспешно добавил, — десятину я плачу.

Вопреки его ожиданиям, Инга улыбнулась в ответ:

— А что, махнём через речку?

— А что… махнём, — согласился Андрей.

И они спустились к реке, к челнокам, которые лежали на песчаном берегу.

Поднатужившись, Андрей вытащил один из них в воду, и вот они уже плывут к острову, образованному основным руслом и протокой. А потом гуляют по яблоневому саду на том же острове.

— И куда делись все люди, — спрашивала Инга у Андрея, глядя на заброшенные рыбацкие хижины.

— Да тут жили-то пять семей, их сыновей и старших забрили в солдаты Принца Прямицынского. И увели с собой ещё в позапрошлом году, девки — кто сбежал, подались в Город.

— Понятно. А что ещё у вас тут есть ?

— А я всё покажу, на что есть смотреть, — отвечал Андрей и повёз её обратно.

Он держал себя нагло, однако Инга знала, что он будет смирно выполнять все её приказы. Деревня знала, что такое Метрополия, и поэтому все подчинялись беспрекословно.

Они беспечно гуляли, и Инга говорила о том, о сём, о людях, событиях и деревенских нуждах. Легко и непринуждённо. К ним подходили молодые парни и девушки, в основном, намного моложе их. Сначала селяне удивлялись тому, как панибратски ведёт себя Инга, но постепенно втягивались, и вот они все вместе смеялись каким-то шуткам, привезённым из Метрополии, или восторгались рассказами Инги. Так прошли часы, в беседах и походах по окрестностям. К концу дня казалось, что она уже знает всех и со всеми на короткой ноге.

Добравшись до лагеря, она брала жареное мясо килограммами и раздавала всем, приказав кормить этим дома малых детей. Господа Гвардейцы этого демонстративно не замечали, лишь триурги, доевшие овец вместе с костями, провожали огромные порции жадным взглядом, но она повелела задать им мочёного зерна, и те продолжили свою трапезу.

Желание Ангелессы на привале – Закон, таково было правило, как и в Метрополии, и во Дворце, и даже в Святилище… но не на поле боя. На поле боя командовал Алан.

Ближе к вечеру к компании присоединился Олег и средний сын Емели – Семён. Сначала все происходило довольно-таки мило, Инга общалась с ними, пресекая их попытки флиртовать. К вечеру все они вернулись в лагерь. Отряд спал. Почти все дремали, наевшись вдоволь, стараясь выспаться в последние часы перед отправлением и переварить хоть немного съеденное.

Вот двое Гвардейцев вызвались быть погонщиками и повели триургов к реке на последний перед отправлением водопой. Остался лишь только личный триург Инги – “Лунный Молот”.

Он спал, и она, прислонившись к нему спиной, отвечала на какие-то вопросы ребят, окруживших её вплотную. Девушки все куда-то отошли по разным причинам.

Андрей сильно смущаясь задал вопрос:

— Вот что я хочу спросить, а как ты узнала, что на острове есть старая водяная мельница? — спросил он, — и то, как отца Надежды Андреевны зовут? И про землянки в дубовых рощах, ведь мы туда не ходили, и про….

— Я тут была, понятно? — перебила Инга, останавливая Андрея жестом, — можешь не продолжать.

— Была тут? — удивился Семён, — но мы бы конечно заметили такую красавицу… Когда же ты была тут?

— Вот три года назад я тут была, ясно?

— Позволь-ка не поверить, — улыбнулся Олег, — даже если ты тут была тайком, то зачем имперскому офицеру знать про детские землянки да шалости. Вы верно с Андреем сговорились и теперь над нами потешаетесь?

Ангелесса замерла. Она догадывалась, что этот миг придёт. Конечно, она этого не планировала и не хотела, и даже, по возможности, избежала бы, но загадочная судьба распорядилась иначе. “… Значит, стоит проверить всё до конца. Как я себе однажды дала зарок. Не убегать и не увиливать. Посмотрим, что готовит мне Великая Мать Богиня….”

— Я тут жила и долго. Поэтому всё знаю, кроме самых последних событий. — спокойно отвечала Инга, глядя в глаза Олегу.

— Тот заморгал, на его лице отразилось сильное удивление. Он словно не мог понять, как ему реагировать на очевидное враньё серьёзного имперского офицера. Он хотел замолчать, но удивление было настолько сильно, что он ответил вполголоса:

— Ну да, конечно же, а где же ты жила тогда?

Инга сделала паузу. Олег, Семён, Андрей и ещё два парня, имена которых она забыла, стояли в трёх шагах от неё. На их лицах было написано любопытство и недоумение. А на лице Андрея ещё и смущение, словно он уже сожалел о том, что задал этот вопрос. У всех были свободные руки, только у Олега — палка, которой он недавно ворошил костёр, и та ещё дымилась.

— Я жила в том доме – она указала куда-то рукой в глубину центральной и единственной улицы.

— Это в каком же? — спросил Семён настороженно.

— В доме библиотекаря Вадима.

Кто-то из парней хмыкнул, а Олег улыбнулся и перешёл на официальный тон:

— Позвольте спросить тогда, Госпожа, как же мы Вас не заметили, если мы всю свою жизнь тут прожили?

— Замечали Вы меня. До тех пор, пока я от побоев отца не убежала…

Ребята удивлённо переглянулись, на их лицах было насмешливое недоумение, один только Андрей стоял бледный от страха как полотно, в его горле стоял ком.

— Помним мы, что у Вадима было двое сыновей, Госпожа, да ни одной дочери. Врёте Вы всё это нам зачем-то. Никак не могу взять в толк, зачем.

— Младшего сына звали Игнат, — продолжала Ангелесса, — теперь меня зовут Инга.

Повисло тяжёлое молчание. После продолжительной паузы Олег снова недоверчиво заулыбался.

— Как это понимать ?

— Понимать это очень просто: Отец меня избивал и я забоялась, что убьёт. Сбежала. Ушла за вестовым, потом в Городе меня встретил Старший Священник, и после совета с гостившей в городе Ангелессой отправил меня в Метрополию. Со мной обошлись хорошо и волей Великой Матери Богини в её специальном Святилище моё тело изменили, так я стала Ингой. Чем я очень довольна. В качестве платы за Священное Переочищение я несу вечную службу Верховному Синоду и самой Великой Матери Богине, и обязана сопровождать вот этот отряд, до тех пор, пока Справедливость не восторжествует по всему миру, ну либо до тех пор, пока меня не сразит неприятель… — всё это Инга произнесла медленно, с расстановкой, стараясь так, чтобы её голос был услышан всеми окружающими.

— Я не верю, — с трудом вымолвил Олег. Он вспотел. Ему не понравилась страшная сказка, которую говорила уважаемая, но очевидно больная на голову имперская офицерша, — не верю, — повторил он.

Один парень, имя которого Ангелесса не помнила, попятился и видно решив, что всё происходящее не его ума дело, бочком стал отходить к деревне.

Андрей стоял такой же бледный, и лицо его было перекошено гримасой страха. Он молчал, и по всему было видно, что поверил.

Семён смотрел странно, он молча криво усмехался, и словно взгляд его был сфокусирован где-то далеко за спиной Инги.

— А ты уж поверь. Вспомни, как рыбачил на запруде и утопил чужую лодку, вспомни, как обделался в одиннадцать лет, когда в лесу встретил диких собак. Вспомни, как…

Она продолжала перечислять все унизительные и тайные ситуации, которые знали про Олега только односельчане. Олег поверил… Пауза была дольше предыдущей, Андрей стоял словно парализованный, остальные трое с пониманием переглянулись. Олег снова посмотрел на Ингу, его лицо исказила странная гримаса, смесь отвращения и ненависти.

— Так выходит ты, это… — мерзость блевотная… Выродок.. ? — скривясь, он поднял палку и хотел ткнуть дымящимся концом в лицо Инги, но не донёс. Послышался удар металла о кость, потом звук спущенной тетивы и Инга увидела, как стрела пробивает голову Олега навылет. Время словно замедлилось: осколок черепа, выбитый с обратной стороны, кружился и кувыркался в воздухе, когда стрела уже прошла влево, а тело начало оседать на землю. Вторая стрела пробила локтевой сустав Семёна, который одновременно с Олегом начал поднимать руку, и Семён крутанулся от удара, с удивлением видя оперённую стрелу в своей руке.

Время вернулось в свой обычный ритм. И Инга увидела, что за всем происходящим уже некоторое время наблюдает широко разинув рот от изумления сельский староста Иван.

Вихрем неслись в его седой голове мысли. Он подумал об Анюте – его любимой младшей дочке, об остальных детях — Корнее и Лене, о внучке Ольге, и всех его многочисленных племянниках и племянницах.

На земле прямо перед ним лежало тело его старшего сына, убитого Имперской стрелой. Иван знал, что отряд способен вырезать за считанные минуты всё население деревни, поэтому он, падая вперёд, истошно заорал:

— На колени!!! Всем пасть ниц!! Славься, Великая Справедливая Мать Богиня!!! Славься, всемилостивейший Император!!!

Люди почти сразу попадали вместе с ним, и лишь только Брат Тритон на секунду заколебался, прежде чем рухнуть на колени, а потом уткнуться носом в кучу помёта, оставленного триургом, — он не успел выбрать место.

Инга смотрела на распростёртых перед нею людей. Включая Семёна, который молча хныкал от боли и лёжа головой на земле, старался так повернуть залитую кровью руку, чтобы стрела не мешала.

Двое Гвардейцев вели возвращавшихся с водопоя триургов.

“… Мы отбываем. Оставшееся мясо раздайте детям…” — сказать так было первым порывом Инги, но она поймала себя на чувстве страха перед деревней, к тому же, по уставу воинам полагалось ещё четыре часа сна. Поэтому она сказала:

— Всем встать. Уберите тело, и раненого, принесите ещё воды и зерна, покормим триургов ещё. Бойцы, — всё, что не успеете съесть, берите с собой, переход долгий, будем питаться на ходу.

И ушла в свой шатёр.

Часовой в догорающем свете дня смотрел на север, куда вскоре должен был отправиться отряд. У триургов прекрасное ночное зрение, полночь вполне подходила для отправления.

 
 
 

читателей   1261   сегодня 1
1261 читателей   1 сегодня

Оцените прочитанное:  12345 (Голосов 11. Оценка: 2,09 из 5)
Загрузка...