Независимость сознания

Глава 1

 

Прант. Середина лета 729 года после падения Эйраконтиса

 

Ниллон проснулся с необъяснимой и, по его мнению, беспричинной ломотой в теле, которая вот уже довольно продолжительное время преследовала его по утрам. Эта ломота, смешанная с сонливостью, не отпускала его потом весь день, каким-то причудливым образом отравляя его существование. Кофе не спасал – Нил был уверен в этом. Кофе обострял реакцию и заставлял сердце биться чаще, но истинной бодрости не давал. Ниллон был убежден, что причина этой утренней ломоты кроется в том, что он ложится спать слишком поздно, и спит слишком долго, а еще мало двигается и в целом ведет жизнь однообразную и праздную.

Праздность и в самом деле составляла основу существа Ниллона Сиктиса. Будучи уже двадцати двух лет от роду, он, тем не менее, не спешил заниматься вопросами своего трудоустройства.

Образования Ниллон не имел, если не считать школьного, от которого, впрочем, не осталось ничего, кроме воспоминаний о методичном вколачивании в него знаний, которые были ему неинтересны, и, на его взгляд, попросту не нужны. Арифметика, география, история – все это вызывало у него лишь зевоту и раздражение. Только два предмета во время школьного обучения волновали его душу: философия и литература. Детское любопытство Нила разгоралось, когда он читал о древних мудрецах, о тех хитроумных изречениях и законах, которые они провозглашали. Любил он читать и сказки о морских чудищах и храбрых моряках, которые рассказывали детям в Союзе Побережья, а также карифские мифы и сказания. Надо сказать, что любовь к чтению он сохранил до сих пор, хотя в последнее время стал замечать за собой, что читает меньше, чем раньше.

И меньше общается с отцом.

Отец Ниллона, Омунд Сиктис, оказал огромное влияние на духовное развитие своего сына. Человек начитанный и независимо мыслящий, он, тем не менее, работал простым библиотекарем в прантской городской библиотеке. Впрочем, его вполне удовлетворяла его работа, хотя, по собственному признанию Омунда, в юношеские годы он мечтал пробиться во власть. Жизнь же распорядилась иначе.

Именно отец привил Ниллону любовь к книге. Когда Нил был маленьким, папа часто читал ему. А потом, уже освоив грамоту, сын нередко сам приходил в библиотеку, и Омунд помогал ему выбрать книгу в соответствии с его возрастом и душевными чаяниями.

Однако, несмотря на то, что Ниллон считал, что книги облагораживают и даже как-то возвышают его над другими людьми, он все-таки осознавал, что просто чтения недостаточно для того, чтобы стать достойным человеком и полностью устроить свою жизнь.

Возможно, именно благодаря таким мыслям он сблизился с профессором Райджесом Хиденом.

Кое-как разлепив глаза и поборов желание бесцельно проваляться в постели еще с полчаса, Ниллон усилием воли поднял себя на ноги и минуты две посвятил примитивной утренней гимнастике, состоявшей из приседаний и махов руками и ногами. Только тут он заметил книгу у себя на кровати: читая ее, он и уснул этой ночью. «Жизнь и странствия Фестора Гаюхварта, прославленного корхейского воителя и пирата» — гласила надпись на обложке. Эпизод с абордажным боем – это последнее, что помнил Ниллон. Разве можно уснуть в такой захватывающий момент? Похоже, что можно. Сколько же было времени? И сколько времени теперь? А, впрочем… все это не имеет большого значения.

Натянув рубаху и брюки, Ниллон спустился по скрипучей деревянной лестнице на первый этаж, в гостиную. Мать в выцветшем бледно-желтом халате сидела на шезлонге с отсутствующим видом, лениво пощелкивая тыквенные семечки. Кларисса Сиктис была довольно стройной для своих лет женщиной с каштановыми локонами до плеч и редко улыбающимися тонкими губами. Она работала в прантской Ратуше мелким канцелярским работником. Сегодня у нее был выходной.

— Доброе утро, мам! — Ниллон попытался изобразить радушие.

— А я думала, ты проспишь до вечера. У тебя ведь уже день с ночью поменялись местами. Твой завтрак, а точнее, теперь уже обед…

— Эээ… спасибо, мам, я сам найду себе поесть! — Нил постарался произнести это как можно мягче, тут же разворачиваясь в сторону кухни и пряча от матери гримасу неловкости на лице.

С тех пор как пару лет назад Ниллон заметил постепенное, но неприятное увеличение в объеме собственного живота, он старался по мере сил облегчить свой рацион и больше гулять. Отыскав на кухне пару груш и большой сочный персик, он решил, что они вполне сгодятся для сегодняшней утренней трапезы.

Слизывая текущий по запястью сок, Ниллон видел, как мать, сидя на своем шезлонге, кидает на него взгляды исподлобья. По правде говоря, он никогда не был с ней особенно близок, хотя отец и утверждал, что в младенчестве Нил обожал материнское общество и всегда звонко смеялся, когда она играла с ним. Но на памяти самого Ниллона мать всегда держалась с ним как-то отстраненно, холодно, как будто была вечно чем-то обижена. Отношения с матерью стали еще более напряженными с тех пор, как Ниллон стал посещать лекции профессора Хидена. «Этот вздорный старик забивает тебе голову всякой чепухой, — говорила Кларисса, — Ты ведь уже не ребенок, Ниллон. Очень грустно, что ты не способен найти в себе сил, чтобы избавиться от его дурного влияния».

Отец Ниллона был иного мнения: он считал, что Хиден не сможет заморочить Ниллону голову против его же воли. Между тем, это очень образованный и прогрессивно мыслящий человек, и общение с ним может принести лишь благо.

Впрочем, это был далеко не единственный вопрос, по которому родители Ниллона Сиктиса не находили согласия. Омунд и Кларисса Сиктисы редко ссорились, однако по характеру представляли почти что полную противоположность друг другу. «И как они живут вместе столько лет?» — иногда спрашивал себя Ниллон.

Доев фрукты и вытерев руки о полотенце, висящее на стене, Ниллон вышел в гостиную со словами:

— Я, пожалуй, прогуляюсь.

— Опять к своему недоумку-профессору? — проворчала мать.

— Нет, мам. Просто славная погода на улице.

«Не слишком ли деланно беззаботно звучит мой голос? Не сочтет ли она это за издевку?» Мать ничего не ответила, и Ниллон, накинув в прихожей свой бурый жилет, поспешил за порог.

Полуденное солнце со всей своей яркостью ударило Ниллону в глаза: он почти сразу пожалел, что не захватил из дому свое кепи, козырек которого мог бы отчасти спасти его глаза. Но возвращаться, лишний раз попадаясь на глаза матери, он не хотел.

Ниллон решил послоняться по улицам Пранта, размять затекшие ото сна кости. Ниллон никогда не считал, что живет в крупном городе, хотя Прант был вторым по населенности городом Союза Побережья после Меката. Жизнь всегда текла здесь в каком-то лениво-размеренном темпе. Люди с застывшим выражением мещанского спокойствия на лицах день за днем неторопливо плелись по своим делам. Ремесленники работали в своих цехах, торговцы продавали товар в своих лавках, Совет в Ратуше управлял делами города. В формально независимых городах Союза Побережья не было армии — они находились под защитой карифян, которые, по большому счету, составляли с ними единый народ, также как и жители Лиита: все они происходили от выживших переселенцев с погибшего более семисот лет назад Эйраконтиса.

Понятия техники и науки были чужды жителям Карифа (как, впрочем, и других государств Роа)— тем не менее, то тут, то там встречались мелкие осколки, напоминавшие людям об уничтоженной технократической цивилизации их предков. Так, Райджес Хиден рассказывал Ниллону, что прадед нынешнего городского головы Меката владел самой настоящей самоходной каретой, работавшей на нефтяном топливе. Позже в ней возникли неисправности, и чинить ее было некому; хотя она до сих пор стоит в мекатском городском музее на всеобщем обозрении.

Ниллон прошел мимо здания прантской Ратуши, где работала его мать: здесь располагалась еще одна диковинка технической мысли: огромные механические часы, висевшие прямо на башне и позволявшие каждому прохожему, в поле зрения которого они попали, узнать, который сейчас час. Это была своего рода гордость Пранта, ведь в большинстве современных городов были площадные солнечные часы, которые, разумеется, не отличались особым удобством в использовании, а также не работали в пасмурную погоду.

Ниллон посмотрел на циферблат: металлические стрелки с завитками по краям показывали половину второго дня.

«Неплохо поспал. Что ж, чем бы теперь заняться? Пожалуй, пора навестить отца…»

Ниллон решил, что им есть о чем поговорить. Библиотека, где работал Омунд Сиктис, располагалась в двух кварталах от Ратуши. Пройдя по длинной прямой Сатребской улице, поросшей тенистыми кленами, Ниллон свернул на улицу Гахира Бафроса, в конце которой и располагалось невысокое, но красивое и ухоженное здание библиотеки. С обеих сторон от входа росли невысокие аккуратные елочки. Взойдя по ступенькам из серого гранита, молодой человек оказался у дубовой двери с массивной узорчатой медной ручкой. Вовремя вспомнив о нормах приличия, Ниллон потянул за кончик свисающего сверху шнура, и где-то внутри здания раздался веселый звон колокольчиков. Через полминуты дверь отворилась, и на пороге показался человек лет пятидесяти с длинным острым носом и растрепанными волосами с проседью, одетый в холщевую мантию темно-синего цвета. Широко распахнутые от удивления глаза придавали Омунду Сиктису еще более чудаковатый вид. Тем не менее, он решил играть в игру, предназначенную для всех посетителей библиотеки.

— Приветствую вас, молодой человек! — степенно произнес отец, — Я очень рад, что в этот чудесный солнечный день вы решили посетить храм книги! Очень разумный шаг с вашей стороны. Что ж, милости прошу!

На лице Ниллона уже заиграла умильная улыбочка, но он понимал, что прерывать отца не следует. Расшаркавшись, Омунд сделал приглашающий жест рукой, впуская сына внутрь.

После короткого коридора-прихожей начинался огромный зал библиотеки, который был так уставлен стеллажами с книгами, что тяжело было поверить, что все это – единое помещение. Высокие потолки создавали акустический эффект, из-за которого каждый шаг отдавался гулким эхом. Здесь не возникало желания говорить: атмосфера была такой, что хотелось просто безмолвно приобщиться к таинству книги, ощущая себя лишь мальком в этом необъятном океане мыслей, событий, чувств, которые, накапливаясь веками, отпечатались на бумажных страницах.

Только Омунд Сиктис чувствовал здесь себя как дома. В этой несуразной мантии, с торчащими в разные стороны космами, он вел себя удивительно естественно, как какой-то неведомый книжный бог, рассказывая о своем святилище.

— Здесь, молодой человек, вы погрузитесь в такие глубины, и вознесетесь на такие высоты, о которых в мире, оставшемся позади, вы не могли и мечтать! — между тем они продвигались вглубь стеллажей к бюро, за которым работал отец, — Итак, что бы вы хотели прочитать? Чего жаждет ваша душа? Может, вы – пират, алчущий сокровищ, которому соленый морской ветер и звон абордажных сабель отраднее, чем тепло родного очага? Или мудрый правитель, по одному указанию которого летят головы злодеев и разгораются праведные войны? А может, вы – простой путник, заплутавший в дебрях коварного непостоянства этого мира? А? Что вы скажете?

— Похоже, тебе тут скучно, — произнес, наконец, Ниллон.

Через мгновение оба расхохотались.

— Месяц! — вдруг воскликнул отец. — Нил, ты можешь себе это вообразить? Ме-сяц! Такого у меня, кажется, еще никогда не было. Да, народ с годами не становится более читающим, но чтобы целый месяц ко мне никто не заходил… Даже не знаю что думать на этот счет.

— По крайней мере, один верный читатель у тебя будет всегда! Сейчас меня занимает книга о Фесторе Гаюхварте – ее я, правда, приобрел в книжной лавке: мне Эд порекомендовал. Стоящая вещь!

— Язык красивый, — отец почесал бороду, задумчиво кивая, — но историческая правда местами сильно искажена. Впрочем, твой выбор.

«Свобода выбора – самое ценное, что у нас есть, и в книгах в том числе. Этому научил меня ты».

— Я тут уже переживаю, — продолжил отец, — как бы у Совета не возникло желания закрыть библиотеку за ненадобностью.

— Этому не бывать, пап! Библиотеку тронуть они не посмеют.

— Когда-то так говорили и про университет, и про театр, — печально вздохнул Омунд Сиктис. — И что в итоге? Эх, ладно… Ты хотел поговорить?

Ниллон не сразу ответил. Он шел в библиотеку просто проведать отца, к тому же он давно не бывал в этом слегка загадочном, тихом месте. Но кое о чем он все-таки не мог умолчать.

— Ты знаешь, пап, меня беспокоит мать… — услышал он свой голос.

— Правда? — Омунд даже не нахмурил брови. — И давно?

Этот вопрос поставил Ниллона в тупик.

«Столько, сколько я ее помню».

— Давно ли? Сложно сказать… Такое ощущение, что она хочет, чтобы я перестал ходить на лекции профессора Хидена.

— Ты хотел сказать: чтобы ты перестал общаться с профессором Хиденом?

«Ты всегда был чертовски проницателен, отец».

Ниллон никогда не расценивал профессора Хидена как своего друга – на его взгляд дружба между ними была невозможна из-за колоссальной разницы в возрасте, но он все-таки осознавал, что некое родство душ все-таки неразрывно их связывает.

— Называй это как хочешь, — бросил Ниллон, — но, похоже, профессор ее просто бесит.

— Она в этом не одинока, — усмехнулся отец. — Многие в этом городе недолюбливают этого старика: Райджес Хиден имеет такой склад ума и является носителем таких мыслей, которые едва ли разделяют даже мудрейшие из живущих. И что самое поразительное, он не боится высказывать их на публике. Мое мнение ты знаешь: я рад, что ты общаешься с ним. Он не из тех, кто будет отмалчиваться в стороне, когда вокруг творится всякая чертовщина. Такие люди способны будоражить душу и разум! А ведь это и есть жизнь! Жизнь! Понимаешь, Нил?

Отец перевел дух.

— Ну а что до матери… Она смотрит на вещи со своей башни, а ты – со своей. Одна из самых больших ошибок в жизни – пытаться угодить всем и каждому. Когда человек мыслит самостоятельно, всегда найдутся те, кто его осудит – ведь большинство привыкло жить по указке тех, кто богаче и сильнее их.

Ниллон ожидал от отца примерно таких слов, но он все же был рад услышать их.

— Ты совсем не глупый парень, Ниллон, — Омунд положил руку на плечо сына, — но ты еще не нашел своего пути. Кто знает, может, именно Хиден поможет тебе в этом. Признайся, – хотя бы самому себе, – ты ведь не хочешь до конца своих дней прожить в этом городе зевак и торгашей?

«Нет, не хочу. Ты как всегда прав, отец».

— Спасибо, пап. Ты всегда был на моей стороне.

Отец хотел было что-то возразить, но не стал.

— Кстати! — воскликнул библиотекарь, когда сын уже повернулся к нему спиной и сделал несколько шагов в сторону выхода. — Совсем забыл тебе сообщить! Мне предлагают место в Городском Совете!

Ниллон воззрился на отца с изумлением.

— Да, да, — закивал Омунд, — Я, правда, пока не дал согласия…

— В молодости ты мечтал об этом. А кто предложил тебе место?

— Остались связи… Еще с юношеских пор.

«Отец вступит в Совет? Примет участие в управлении городом? Благо или вред это принесет?» Омунд прервал размышления сына:

— Ах, да, и еще. Ты слышал о том, что творится в мире? Аклонтисты направили ноту в Кариф. Хотят навязать им свою религию.

Ниллон почувствовал, как его лицо наливается кровью, а челюсти сжимаются в бессильном гневе.

— Карифяне ведь не пойдут на это? Верно, отец?

Омунд покачал головой.

— Карифяне в меньшинстве. И если они примут аклонтизм, у нас уже не останется выбора…

— Нас много! — с жаром уверил Ниллон, — Карифяне, люди побережья, лиитийцы: мы – свободолюбивый народ, и не позволим навязывать нам сиппурийских богов! Геакронцы, хотя и живут под пятой тирана, но, думаю, тоже выступят против аклонтистов!

— Что ж, — вздохнул Омунд, — историю писать молодым. Я ухожу в тень. Смею лишь надеяться на то, что я пролил на тебя свет просвещения в достаточной степени, чтобы ты не наделал по молодецкой горячности лишних глупостей.

— Твой вклад в мою жизнь ни с чем не сравнить, отец.

И, чтобы не съезжать на сентиментальности, Ниллон поспешно добавил:

—Ладно, я, наверное, схожу еще прогуляюсь. Загляну к тебе, как дочитаю про Гаюхварта!

«Надеюсь, он не заметил дрожь в моем голосе…»

Омунд Сиктис кивнул, расплывшись в кривой улыбке.

Несмотря на произнесенную перед отцом речь, полную страстной решимости, Ниллон покидал библиотеку с тяжелым сердцем. Аклонты… Это чужеземное, жуткое слово свинцовой иглой пронзало его сознание. Вера, взявшаяся из ниоткуда почти двести лет назад. И покорившая мир. Страны Роа, не признавшие Святых Аклонтов своими богами, можно было перечесть по пальцам одной руки.

И теперь тень Чаши – а именно таков был герб аклонтистов – нависла и над Карифом. А значит, и над Союзом Побережья. Это не могло не беспокоить Ниллона. Пытаясь развеять тревогу, он продолжал бесцельные скитания по прямым, чисто выметенным улочкам Пранта. Ниллон сам не заметил, как оказался перед заброшенным зданием прантского театра. Он присел отдохнуть на скамейку. Мать рассказывала ему, что в детстве она ходила сюда пару раз на спектакли, а потом театр закрыли из-за того, что городская казна несла лишь убытки от его содержания. Ниллон никогда не был в театре, да и желания наблюдать за представлением лицедеев у него не возникало, но вид огромного здания с обшарпанными стенами и чернеющими оконными проемами вызывал у него тоску.

«И снова эта ломота в теле… — подумал Ниллон. — И эта сонливость. Даже дышится тяжело… Решено: сегодня лягу до полуночи…»

Вдруг его взор упал на русоволосую девушку, кутающуюся в дорожный плащ. Она с растерянным видом разглядывала холодную громаду здания театра.

«Нездешняя» — решил Ниллон. Он всегда испытывал некоторую неловкость в общении с противоположным полом, даже если дело касалось пустяков. Но сейчас эта девушка выглядела так одиноко на фоне мрачного заброшенного здания, что он все же решился заговорить, ведомый простым желанием помочь незнакомке:

— Простите! — крикнул он, после чего девушка тут же повернула голову в его сторону. — Вы что-то ищете? Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Вы меня напугали, — недовольно произнесла девушка, тем не менее, сделав несколько осторожных шагов в сторону скамейки, где сидел Ниллон, — Я вас и не заметила. Вы что, следили за мной?

«Карифянка» — понял Ниллон по тому, как чудно́ она произносила некоторые гласные звуки. Этот выговор звучал непривычно для уха жителя Побережья.

Девушка подошла ближе. Она показалась Ниллону необычайно красивой: правильный нос, аккуратный подбородок, в выразительных карих глазах читалось какое-то почти детское любопытство. Поднявшийся ветерок трепал ее светло-русые волнистые волосы, бросая пряди на лицо. Девушка была хорошо одета: богатое шерстяное платье бурого цвета, серый дорожный плащ с серебряной застежкой на шее и черные кожаные сапоги с блестящими позолоченными пряжками. Незнакомке было лет восемнадцать-девятнадцать на вид, она была стройна, и несколько выше Ниллона ростом.

— Я просто… сидел и отдыхал… — растерянно протянул он, — Я подумал, что вам может понадобиться какая-нибудь помощь…

— Помощь? Хм. Я что, выгляжу беспомощной? — незнакомка сердито сверкнула глазами, и только тут Ниллон заметил висящий у нее на поясе короткий макхарийский ятаган.

— Вовсе нет! — выдохнул Ниллон, — Это очень предусмотрительно с вашей стороны: иметь средство защиты, находясь в чужом городе.

Девушка подозрительно сощурила глаза.

— Хотя жители Побережья – народ незлобивый, — поспешил добавить Ниллон. Это было сущей правдой: в городах Союза Побережья преступность была на минимальном уровне. Все споры жители решали либо общим собранием, либо решением Городского Совета – не было даже жандармерии. — Вы давно здесь?

— Только сегодня утром прибыла. А вам-то что?

— Уже остановились где-нибудь? — Ниллон решил не отступать, несмотря на презрительный тон незнакомки.

— Да. На постоялом дворе. Теперь вот осматриваю город. Скажите, а этот театр уже давно не работает?

— Его закрыли еще до моего рождения, — ответил Ниллон.

— Какая жалость… У нас вот в Дакниссе есть театр, но мне там как-то не по себе: в нем обычно проводят свой досуг светские люди, а мне противно их общество.

«Так значит, она из Дакнисса… Как же занесло молодую барышню из карифской столицы в наш скромный городок?»

— Красивое здание, большое… — пробормотала карифянка, глядя на возносящиеся ввысь белые колонны, — А впрочем, я не достопримечательности к вам приехала рассматривать. Вы случайно не знаете, кто такой Райджес Хиден?

Ниллон не мог скрыть удивления, хотя и понимал, как, должно быть, глупо сейчас выглядит с разинутым ртом и поднятыми бровями.

Но сомнений не было: имя было произнесено ясно и отчетливо, а второй Райджес Хиден едва ли мог сыскаться в Пранте.

— П-профессор? — переспросил, заикаясь, Ниллон.

— Ну да. Вы его знаете? Слышала, он читает тут у вас какие-то до жути интересные лекции. Год назад я поступила в дакнисский университет: отец думал, из меня выйдет неплохой государственный работник. Наивный… Я не выдержала и двух месяцев усыпляющее скучных занятий и бросила это дело. Так что насчет Хидена?

— Ах, да, профессор… — Ниллон еще преобладал в некоторой растерянности, — Он читает лекции бесплатно, для вольных слушателей, в здании бывшего университета…

— Бывшего? Что-то у вас на Побережье сплошной упадок, куда ни глянь!

«Что верно, то верно».

— Но торговля процветает.

— Торговля! Много ли надо ума, для того, чтобы сдирать с людей деньги за всякие безделушки!

— Соглашусь, ума надо действительно немного, — подтвердил Ниллон, — А главное – в этом нет духовности. Когда человек гонится лишь за прибылью, у него черствеет сердце.

Когда он произнес это, насмешливая улыбочка впервые покинула лицо его собеседницы, и она посмотрела на него как-то по-другому. Более заинтересованно.

— Так вы тоже ходите на эти его лекции?

— Да. Правда, последние три я пропустил. Послезавтра будет лекция, посвященная проблеме диктатуры — надо будет прийти. Начало в полдень.

«Промоем косточки Тиаму Дзару, и всем геакронцам заодно».

— Отлично! Тогда там и встретимся.

— Университет находится на Большой Ясеневой улице – это в десяти минутах ходьбы от Ратуши.

— Спасибо вам. Кстати, я  ведь даже не представилась, — смущенно произнесла девушка, — Меня зовут Гелла. Гелла Брастолл.

«Брастолл… Где-то я уже слышал эту фамилию… только не помню, где».

— Мое имя – Ниллон. Можно просто Нил. Рад знакомству, Гелла! Быть может, перейдем на «ты»?

Девушка добродушно улыбнулась.

 

Глава 2

 

Акфотт. Середина лета 729 года после падения Эйраконтиса

 

У Нойроса всегда захватывало дух от вида огромных черных стен замка Акфотт, которые подобно титаническому кашалоту возвышались над остальным городом. Стены эти являлись самыми высокими в мире: ни одно сооружение в Роа не застило небосвод столь сильно, как акфоттский замок. Его возвели еще в незапамятные времена, когда мир был юн, и люди не вели летописей. Некогда в замке восседали гордые и жестокие короли древности, теперь же он сделался резиденцией лорда-протектора Йорака Бракмоса, фактического правителя Сиппура.

Стоя на балконе своей виллы и глядя на эти черные стены (казалось, в природе не мог существовать столь насыщенный цвет) Нойрос всегда испытывал гордость и в то же время легкий трепет где-то внутри. А что же должен ощущать враг, дерзнувший штурмовать эти стены? Хотя вообразить себе, что Акфотт может подвергнуться чьему-либо нападению, было, пожалуй, невозможно. Сиппур был могущественнейшим государством Материка Роа: развитое хозяйство, многочисленное население, сильная, дисциплинированная армия. Полудикие макхарийцы, надменные виккарцы и даже гордые кампуйцы из Срединных Гор – все были вынуждены вступить в политический союз с Сиппуром и принять религию сиппурийцев – аклонтизм.

Теперь и Нойрос станет частью этой религии. Хотя для большинства его соотечественников Аклонты были скорее не религией, нет. Чем-то бо́льшим. Требуя лишь поклонения, они давали взамен истинное счастье – видения, полные блаженства и радости. Некоторые так упивались этой красочной радостью, что оставались в мире видений навсегда. Для правителей аклотизм был хорошим способом укрепить власть, для бедноты – забыть о невзгодах и предаться потусторонним наслаждениям. Как следствие, аклонтистская паутина окутала почти весь Материк Роа, за исключением некоторых северных государств.

Сегодняшний день должен был стать знаковым для Нойроса Традонта – это был его двадцать первый день рождения, а значит, он был готов к своей первой гапарии – погружению в мир прекрасных образов, которые Благие Аклонты должны будут начертать в его сознании. Четыре года назад Нойрос достиг возраста инициации и уже формально стал адептом Чаши, однако настоящим аклонтистом он мог считаться только после первой гапарии. Вчера он долго не мог уснуть из-за ощущения торжественности предстоящего дня. Предчувствие того, что вскоре жизнь его сильно переменится, не покидало Нойроса.

Он стоял на балконе, слушая, как волны вдали разбиваются о стены акфоттского замка, и внезапно услышал голос у себя за спиной:

— Даже не смотри в ту сторону, братец! С этим замком тебя ничего не связывает, и едва ли свяжет в будущем.

Нойрос еле удержался от того, чтобы схватиться за сердце – так неожиданно подкралась сестра. Десма, по-видимому, давно обратила внимание, что он любит проводить время на этом балконе, и улучила момент, чтобы напугать его. Она всегда была жуткой врединой и сквернавкой – с самого детства. Будучи на три года его старше, Десма то и дело донимала его, еще когда они были детьми. Родителям вечно хватало хлопот из-за их перебранок, драк, беготни, и прочих проказ. Нойроса вовсе нельзя было назвать мальчиком для битья, но зачинщицей склок почти всегда была его сестра.

Но неужто она решит отравить едва ли не самый важный день в его жизни? Нет, он ей не позволит.

— Кажется, я просил, чтобы ты не врывалась в мои покои без дозволения, Десма, — холодно процедил Нойрос.

— Ох, простите, простите, светлый господин! — сестра начала ехидно кривляться – это было в ее манере.

Десма, будучи довольно невысокого роста, была не слишком красивой, но обладала, по наблюдению Нойроса тем «обаянием гадюки», которое притягивало к ней внимание мужчин. Ловкая наездница и фехтовальщица, сестра не признавала платьев, называя их «тряпьем для кукол», и предпочитала мужское одеяние. Сейчас на ней были темно-серые бриджи и расшитая золотом рубашка с гербом Сиппура, черной коброй, — несмотря на юный возраст, Десма уже входила  в окружение лорда-протектора, и этот знак указывал на ее принадлежность к государственной службе.

— Оставь свои идиотские ужимки. Что тебе нужно?

— Что мне нужно? — изумилась Десма, — Ха! Мне-то как раз ничего. Вопрос в том, что нужно тебе. Отец с матерью уже ждут тебя внизу. Ты вообще собираешься становиться аклонтистом? Лорд Бракмос будет недоволен, если узнает о твоей неспешности в делах веры.

Они уже спускались на первый этаж виллы по ступеням из белого мрамора.

— О, в религиозном рвении мне тебя никогда не перещеголять! — усмехнулся Нойрос. Сестра и правда была фанатичной аклонтисткой – в этом смысле, полностью дочь своей матери, только с куда более воинственным нравом.

— Кто бы сомневался!

Так, перебраниваясь, они подошли к выходу, где уже ожидали их родители, Аглая и Пфарий Традонты. Мать, тихая и набожная женщина, стояла, облаченная в длинное белое платье и белую шаль, глядя на сына с нежностью и с гордостью в то же время. На отце был сиреневый парадный халат, расшитый разноцветными нитками. На груди был выведен фамильный вензель Традонтов – совершенно нечитаемый, со множеством закорючек и переплетений.

Пфарий Традонт всегда довольно вяло обнаруживал свои эмоции, а густая черная борода делала его лицо и вовсе непроницаемым. Даже сейчас можно было подумать, что отец относится к происходящему безразлично. Но Нойрос слишком хорошо его знал, чтобы поверить в это.

— Ах! Ну что же, нам пора! — мать взволнованно всплеснула руками.

«Ох уж эти ее картинные жесты. По-моему иногда она переигрывает».

— Полагаю, ты готов к сегодняшнему дню… — отец любил произносить банальности с чопорным видом, при этом еще и умудряясь не выглядеть нелепо.

Отец занимал высокий пост при дворе короля Кайлеса Дальсири. Однако Нойрос был достаточно умен, чтобы понимать, что король – лишь марионетка, нарядная кукла, существующая для придания Сиппуру более величественного статуса. На деле же вся полнота власти принадлежит Йораку Бракмосу.

«Ему-то и служит отец, — размышлял Нойрос, — Только он делает это более незаметно, не так, как Десма. Наверняка он шпионит при дворе: находит неугодных, сообщает о них Бракмосу… Такие люди, как отец, опаснее крикливых самодуров: молчаливые, себе на уме, они ведут свою потайную игру. Отец непредсказуем – вот в чем его главный козырь. Хорошо, что я его сын».

Сам же Нойрос был не таков: он сторонился двора и общества лорда Бракмоса. Еще больше он сторонился Десмы. И все же он не мог не понимать, что сейчас самое время позаботиться о своем будущем. Иначе о нем позаботятся сами родители, и добром это не кончится. При всей своей неприязни к большинству сиппурийских чиновников и вельмож, Нойрос был всем сердцем предан аклонтистскому режиму. Он верил, что аклонтизм идеально подходит для объединения всех государств Роа, и цель служителей Чаши поистине благая – покой. Всеобщий покой, мир и блаженство.

Таким образом, перед Нойросом стояла задача: как лучше послужить своей стране и вере? Путь государственной службы был закрыт: там его ждет водоворот всевозможных ухищрений и низостей. На это он не был готов. Стезя религиозного служителя также не улыбалась Нойросу: во главе сиппурийской церкви стоял все тот же Бракмос, с которым совершенно не хотелось иметь дело. У Нойроса с трудом укладывалось в голове, как церковный и светский пост мог занимать один и тот же человек: ни в одном другом государстве Роа не было подобного. Однако изменить что-либо в существующем порядке вещей он был не в силах.

Более всего Нойрос питал интерес к ордену Ревнителей Покоя Чаши – организации, призванной следить за лояльностью населения аклонтистскому режиму. Эти люди должны были вразумлять тех, кто сбился с пути Покоя, а самых непокорных – карать. И хотя было понятно, что Ревнители – тоже часть пирамиды, на вершине которой стоит Йорак Бракмос, все-таки Нойрос не оказался бы в непосредственном подчинении у лорда-протектора в случае присоединения к Ревнителям. В ордене было свое начальство.

Конечно, родители вряд ли одобрят такое решение, учитывая, что род Традонтов довольно знатен, и их отпрыск мог бы найти занятие куда более достойное своего имени. Особенно огорчится мать. Но что с того? Если не проявить волю сейчас, то в дальнейшем его могут и вовсе превратить в безропотного солдафона, коих в избытке и при дворе, и в окружении лорда-протектора.

«Сейчас лучше развеять посторонние мысли, — сказал себе Нойрос. — Они не должны понять, что в данный момент меня заботит что-то, кроме гапарии».

Нойрос решил напоследок взглянуть в зеркало с серебряной окантовкой, висящее у входа. Коротко подстриженные черные волосы обрамляли его худое, немного бледное лицо. Темно-карие глаза глядели с упрямой решительностью, однако в них все же читался какой-то болезненный блеск. Полные губы были сжаты в напряжении.

«Быть может, в следующий раз я посмотрю в это зеркало уже совсем другим человеком».

Нойрос сглотнул и повернулся к выходу. Пора.

Семейство Традонтов покинуло виллу, направившись к роскошной, запряженной четверкой лошадей карете, которую слуги уже заблаговременно подали к калитке. Перейдя цветочный сад с журчащими фонтанами, семья собралась рассаживаться по местам, как вдруг Десма заявила:

— Езжайте! Я — на конюшню. Догоню вас быстро.

Мать в недоумении вскинула брови:

— Десма, дочь, как же так? Я думала, мы поедем все вместе, в одном экипаже…

Сестра только усмехнулась:

— Ха! Десма Традонт в повозках не ездит. Только верхом!

«Глупая гордячка. Пусть делает, что хочет. Хоть бы и вовсе ее не видеть».

Отец дал команду, и экипаж тронулся. Но желание Нойроса не сбылось, а Десма сдержала свое слово: не прошло и пяти минут, как сестра поравнялась с их каретой, сидя на ладном гнедом коньке, который был подарен ей лордом Бракмосом на совершеннолетие.

Глядя на брата с высоты своего седла, Десма то и дело отпускала колкие шуточки, провоцируя его на ответные выпады. Аглая кротко призывала детей к тишине. Отец по своему обыкновению хранил молчание.

Вскоре они подъехали к огромному зданию в центре города, увенчанному широким перламутровым куполом и шпилем, который оканчивался бронзовой чашей. Это и был акфоттский Храм Аклонтов.

Десма оставила своего коня у коновязи на противоположной стороне улицы, а карета, в которой ехал Нойрос с родителями, остановилась неподалеку от входа в храм.

— Ступайте, дети, — промолвил отец, — У нас с матерью еще есть дела. Нойрос, теперь ты воистину станешь последователем веры в Святых Аклонтов. Сегодня ты в первый раз ощутишь их благодать. Десма, — он смерил дочь многозначительным взглядом, — Будь добрее к брату.

Та в ответ лишь изобразила на лице подобие улыбки.

— Ну, Нойрос… Мы проводили тебя, — мать заметно волновалась, — Сегодня – счастливый день для нашей семьи. Ты по праву станешь адептом Чаши! — она крепко обняла Нойроса, потрепав за плечо, — Мой сын…

Нойрос с безразличием заметил, как Десма закатывает глаза.

Попрощавшись с детьми, Пфарий и Аглая сели в карету и уехали, а Нойрос остался в обществе нелюбимой сестры. Когда они очутились в широком пространстве зала храма, Десма сказала ему:

— Отправляйся в первый ряд. Там сидят те, для кого эта гапария первая.

Нойрос был новичком в делах религии, поэтому, несмотря на всю свою неприязнь к сестре, был вынужден ей довериться. Если и было на свете что-то, к чему Десма Традонт относилась без иронии и насмешек, так это ее вера, аклонтизм.

Сине-голубые мозаичные узоры покрывали стены и купол храма изнутри – из-за них создавалось ощущение, будто находишься под открытым небом. Под самым куполом висела огромная серебряная чаша – источник благодати Аклонтов.

Не говоря более ни слова, Десма заняла свое место в центре зала, а Нойрос сел в обитое парчой кресло рядом с тремя молодыми господами и одной девушкой, которые, по-видимому, родились с ним в один день, и предстоящая гапария должна была также стать для них первой. Ему было неуютно здесь – одному, среди множества незнакомых лиц.

«Почему отец и мать не остались с нами?»

Люди постепенно наполняли зал. Все были одеты богато: расписные халаты, изящные платья, широкополые шляпы со страусиными перьями. Нойрос знал, что здесь собрались только представители знати и богатейшего купечества – гапарии для простого люда проводились в другом зале.

Нойрос окинул взором собравшихся: люди пребывали в приподнятом настроении, улыбались, переговаривались между собой. Он увидел лицо сестры в толпе: ее прямые черные волосы небрежно спадали на капризное лицо.

«Лицо подростка, — подумал Нойрос. — Интересно, будь я старшим ребенком, она относилась бы ко мне по-другому? Сомневаюсь… И почему отец медлит с ее замужеством? Ей двадцать четыре – давно уж пора. Избавиться бы от нее поскорее…»

Нойрос невольно отметил, как Десме идет черная кобра Сиппура на ее рубашке, хотя решил, что гадюка, все же, подошла бы лучше. Тут их взгляды встретились, и Нойрос поспешил отвернуться.

Он уже начинал волноваться, почему таинство никак не начинается, как вдруг по залу пробежал взволнованный шепоток: «Провозвестник! Провозвестник идет! Гралин!»

Нойрос знал Йена Гралина: он был хорошим другом их семьи, часто пил с отцом кажаб – сиппурийский змеиный ликер, – и задушевно беседовал с ним. То, что Гралин занимал значимый церковный сан, также не являлось секретом. Тем не менее Нойрос был удивлен, что именно этот рослый, седеющий, улыбчивый человек будет руководить его первой гапарией.

Провозвестника, шествующего через зал в богато украшенной бирюзовой мантии, сопровождали двое прислужников, одетых чуть менее скромно. Говор толпы постепенно стихал, все обращали сияющие, восторженные лица в сторону Гралина.

Провозвестник взошел на кафедру, расположенную прямо под куполом храма, приветственно вскинув руки. Толпа загудела, но Гралин жестом призвал к тишине, и собравшиеся тут же смолкли.

— Братья и сестры! — воззвал служитель Чаши зычным голосом, — Вы собрались здесь, дабы вкусить блаженные дары Бессмертных, Незримых и Невыразимых Духов! Святых Аклонтов, дарующих вечный покой и счастье! Я, Йен Гралин, милостью преподобного Мастера провозвестник Церкви Аклонтов, открываю эту гапарию!

Мелкая дрожь пробежала по телу Нойроса: впервые за долгое время ему напомнили, что Йорак Бракмос не является истинной главой аклонтской церкви.

Никто не знал подлинного имени Мастера, о нем вообще не любили упоминать: слишком большой ужас он внушал. Его также почти никто не видел, однако все были твердо уверены в его существовании. Нойросу говорили, что он облачен в серый холщевый балахон и носит жуткую металлическую маску, скрывающую его лицо. Также говорили, что Мастер являет собой обратную сторону Аклонтов (или даже является одним из них) – непокорным воле духов он являет кошмарные видения, сводящие с ума. Вольнодумцы и храбрецы прозвали его Кукловодом: за то, как незримо он руководит волей Бракмоса и других церковников.

Нойрос постарался отогнать мрачные мысли о Кукловоде и приготовить себя к блаженству, готовому вскоре снизойти на него.

— Хочу дать напутствие новообращенным! — Гралин окинул взором сидящих в первом ряду, и, как показалось Нойросу, на нем взгляд провозвестника задержался дольше, чем на остальных, — Сегодня вы впервые вкусите тот блаженный плод, который Святые Аклонты даруют нам. Помните: от вас требуется только одно: полностью покориться им! Приведите свое тело и чувства в состояние смирения и покоя. Когда я изрекаю воззвания к Невыразимым – повторяйте их за мной, и главное – мысленно отдавайте себя им целиком.

Йен Гралин воздел руки кверху, и закинул голову, глядя прямо на чашу, висящую под куполом.

— О, безымянные и бессмертные духи, чье могущество непостижимо для нас, смиренных послушников ваших! О, безликие сущности, повелевающие нашими страстями! Мы, собравшиеся здесь, взываем к вам, о, Святые Аклонты!

— Взываем к вам, о, Святые Аклонты! — громогласно отозвался зал, и Нойрос также повторил эти слова вместе со всеми – литания была заранее заучена им.

— О, великие духи, явитесь незримо в этот час и даруйте нам безграничное блаженство!

— Даруйте нам безграничное блаженство! — вторила толпа.

Нойрос уже не слышал своего голоса: он словно утонул, сделался единым с голосами других душ, жаждущих восторженного единения.

Гралин еще раз взмахнул руками, и все свечи в храме разом погасли, словно от резкого порыва ветра. Несколько мгновений зал пребывал в полной темноте, как вдруг высоко наверху что-то засветилось и помещение наполнилось мягким серебристым светом. Это была чаша – Чаша Аклонтов, которая теперь, растревоженная литанией Гралина, перевернулась и… все замерли в ожидании.

Нойрос почувствовал, что пространство вокруг него странным образом изменяется – присутствие какой-то неведомой силы ощущалось почти что кожей. Ему показалось, что его начинает мутить и подташнивать – так, будто он выпил лишнего.

— О, Святые Аклонты! — голос провозвестника звучал теперь почти зловеще, — Ваши верные служители готовы. Да снизойдет же на нас ваша благодать! Мы отдаем вам нашу душу и разум!

— Мы отдаем вам нашу душу и разум!

Произнося последнее слово, Нойрос почувствовал, как запинается, хотя и не мог этого слышать. В сердце что-то кольнуло, и предательский голос в его голове проговорил: «Ты всерьез готов на это? Отдать кому-то свой разум?» И в тот же миг нахлынула волна мрака… холодная и тяжелая. Зал, люди, Гралин, серебристый свет от чаши – все исчезло, расплылось перед глазами. Нойрос обмяк в своем кресле, не в силах противиться темной воле, заполнившей помещение.

Очнулся он с тяжелой головой, не в силах что-либо вспомнить. В храме уже загорались свечи, чаша неподвижно висела под куполом. Люди вставали со своих мест, переговаривались, на их лицах был неприкрытый детский восторг. А Нойрос сидел, прислонив руку ко лбу и стараясь припомнить, что же с ним произошло. Он поймал недоуменный взгляд белокурой девушки, сидевшей рядом с ним…

И тут он с ужасом осознал, что он, похоже, единственный человек во всем этом зале, не испытавший блаженства во время этой гапарии. Попытавшись улыбнуться не слишком натянуто, и убрав руку от головы, Нойрос поспешил встать на ноги. Шагая к выходу, он столкнулся со своей сестрой. Она глядела на него, радостно улыбаясь, и это само по себе уже вызывало у Нойроса недоумение. Однако он также улыбнулся ей, чтобы не вызвать никаких подозрений. Больше всего он боялся, что Десма начнет расспрашивать, какие видения явили ему Святые Аклонты. Но она лишь слегка обняла его и проговорила:

— Ну что же, мои поздравления! Аклонтист…

— Нойрос! Мальчик! — Нойрос больше всего боялся услышать этот голос. Сердце его слово окунули в кипящую лаву.

«Сейчас-то меня и выведут на чистую воду».

Йен Гралин стоял перед ним, лучезарно улыбаясь во весь рот. Он по-отечески взял Нойроса за плечи.

— Поздравляю, мальчик! Ну как? Что ты испытал?

— Радость, — солгал Нойрос. — Великое блаженство и радость!

— Хе-хе-хе. Готов поспорить, ты сейчас пытаешься припомнить свои видения.

«Тут ты в точку попал, старик».

Голова у Нойроса гудела… Он смог припомнить лишь то, что за время своего забытья дважды пытался кричать. Но слышал ли его кто-нибудь?

— Не старайся, — заверил Гралин, избавив его от ответа, — Все новички пытаются припомнить, какие именно видения и образы явили им Аклонты, но это невозможно. У нас остается лишь впечатление: восторг, душевное возрождение!

«Не знаю, что сейчас Аклонты явили мне, но я не ощущаю ни восторга, ни возрождения. Только смятение, страх… и боль».

Нойрос отчаянно всматривался в лица людей вокруг в надежде найти хоть одного напуганного, грустного, озадаченного… Но нет. Только улыбки, восторг и слезы радости.

— Скажите, провозвестник… — несмело начал Нойрос, — а здесь присутствует кто-нибудь из ордена Ревнителей Покоя Чаши?

— Да, разумеется! — Гралин не отличался любопытством, — Видишь, вон там у входа стоит красавец с иссиня-черными волосами? Переговаривается со жрецом. Так вот: это – Морас Дайял. Он знается с начальником акфоттских Ревнителей.

Бросив «спасибо», Нойрос поспешил к человеку, на которого ему указали. Мускулистый мужчина в бежевой тунике, лет тридцати, еще издалека заметил приближающегося к нему Нойроса и лукаво заулыбался.

— Вы из Ревнителей Покоя Чаши? — осведомился Нойрос безо всяких прелюдий.

— Именно так. А кем имеет честь быть молодой господин? — басовитый голос Дайяла звучал певуче и вместе с тем очень вкрадчиво и мерзко.

— Я – Нойрос Традонт, сын Пфария Традонта. И я хочу вступить в ваш орден.

Мужчина улыбнулся настолько приторно, что даже зажмурил глаза.

«Этот человек никогда не уважает собеседника, — решил Нойрос. — Но он должен стать моим ключом к Ревнителям».

Дайял сделал изящный жест рукой, приглашая Нойроса выйти вместе с ним на улицу.

— Видите ли, господин Традонт, — жеманно пробасил он, — есть некоторые детали. И эти детали необходимо обсудить.

   

читателей   1811   сегодня 1
1811 читателей   1 сегодня

Оцените прочитанное:  12345 (Голосов 4. Оценка: 2,00 из 5)
Загрузка...